Исчезнувшая в облаках - Патрик Несс

– Но мне пора идти…

– Я беременна.

– …

– …

– …

– …

– То есть это, конечно, неправда.

– Джордж…

– Прощай, Рэйчел, и прости меня.

– Джордж, я только…

* * *

8 из 32

Она летает всю жизнь и даже дольше, приземляясь, когда растущая Земля призывает ее, и улетая дальше, когда зова не слышно. Ей одинаково радостно и в воздухе, и на Земле, и радость эта, несмотря на частые слезы, от особого ее предназначения. Повсюду, где бы ни приземлилась, она дарует освобождение от грехов, и ее прощение проникает в сердца, ибо за что мы все просим прощения, как не за обиды, уносящие радость?

Мир вступает в период юности, земля собирается по кусочкам в узнаваемую цельную форму, хотя и с болью, с извержениями.

Она не сторонится вулканов, когда те выплевывают лаву, узнавая в них ту же ярость воды – усилие, направленное изнутри наружу, то есть в никуда.

– Уже скоро, – говорит она вулканам, – уже совсем скоро все ваши длинные мускулы сплетутся внутри Земли, чтобы крепко держать ее в своих объятиях. Одна рука стиснет другую, другая третью – и вы сможете удерживать бремя жизни на ваших общих плечах. Осталось совсем недолго.

И вулканы верят ей, и успокаивают свои яростные потоки, и готовятся удерживать этот мир.

9 из 32

Все вулканы, кроме одного.

– А я не верю тебе, госпожа, – говорит ей вулкан, и его зеленые глаза искрятся каким-то злобным весельем, что сильно ее озадачивает. – Смысл вулкана в том, что он злой. А спокойный вулкан – это всего лишь гора, разве нет? Успокоить вулкан – значит убить его.

Губительная, пышущая жаром лава вытекает из него волна за волной, и обитатели этой совсем еще юной Земли разбегаются в ужасе от его огненного хохота. Она с отвращением отлетает подальше, делает круг и прилетает опять, чтобы снова показать ему свое отвращение. Так и общается с ним, летая кругами.

– Цель вулкана – погибнуть, – говорит она. – Разве не за это ты борешься?

– Да, госпожа, цель вулкана – погибнуть, – отвечает он. – Но сделать это с как можно большей злобой.

– Но ты не кажешься злобным, – говорит она. – Ты улыбаешься. Проказничаешь. В тебе так и плещет желание пофлиртовать.

– Во мне плещет радость, госпожа. Злобная радость.

– Разве такое возможно?

– Это именно то, что всех нас создает. То, от чего пылает магма этого мира. То, что заставляет вулканы петь.

– Так вот чем ты называешь разрушение? Песней?

– Именно так, госпожа. А песня никогда не лжет.

– В отличие от тебя, – говорит она и улетает прочь.

Вулкан посылает ей вслед целый сноп огнедышащей лавы. Но тот не достигает ее. Да и не должен.

– Ты еще вернешься, госпожа, – говорит вулкан. – Ты вернешься.

10 из 32

Она возвращается. Старше и мудрее. Старше теперь и мир, хотя у него, как ни удивительно, особо мудрости не прибавилось.

– Все извергаешь, – говорит она, облетая вокруг вулкана.

– А ты все прощаешь, – раздается в ответ из огненной колесницы, – там, где прощения не обещано.

– Ты стал посланником войны, – говорит она, не приближаясь к нему, поскольку уже успела узнать о вулканах побольше, – в том числе и о том, что в зону их действия лучше не попадать.

– Я теперь генерал, – отвечает вулкан.

Его огромное войско, заполонив собою весь мир, пожирает леса, города, пустыни, долины.

– Ты не погиб, как все остальные, и не превратился в гору.

– Нет, госпожа. В этом не было будущего.

Он поднимает хлыст – длинную цепь сияющего белого жара – и хлещет своих великих и страшных скакунов. Те оглушительно ржут, вздымая копыта. И превращаются в пепел фермы, мосты и цивилизации, пока его бесчисленная и ненасытная армия разливается пылающими реками по всей округе.

Какое-то время она летит рядом с ним, наблюдая в молчании, как он обращает в прах этот уголок Земли. Она ничего не спрашивает, он ничего не отвечает, лишь поглядывает иногда в ее сторону. Его зеленые глаза бдительно следят за ее полетом.

– Я прощу тебя, – говорит она. – Если ты об этом попросишь.

– Не попрошу, госпожа, – отвечает он.

– Почему?

– Я не нуждаюсь ни в чьем прощении, а также не признаю за тобой права его предлагать.

– Правом прощать наделяет нас тот, кто прощения просит.

Он улыбается ей, глаза его радостно сияют.

– Это не противоречит моим словам, госпожа.

11 из 32

Повинуясь странному желанию, в котором она не хочет себе признаться, она снижается и долго парит над самым войском вулкана. Оно атакует, но кто противник и где чья армия – не разобрать. Вся битва словно одна сплошная скотобойня, кишащая телами, плюющаяся огнем и кровью с единственной целью – сварить саму себя заживо.

Она снова взлетает повыше и описывает над вулканом последний круг.

– Прежде чем ты улетишь, госпожа, – говорит вулкан, – не скажешь ли мне свое имя? – Он опять улыбается, а в отражении его глаз виден мир, гибнущий от огненного террора. – Тогда я смогу назвать его, когда ты увидишь меня снова.

– Я больше никогда тебя не увижу.

– Как пожелаешь, госпожа, – говорит ей вулкан с поклоном. – Тогда я скажу тебе свое.

Он открывает рот и испускает рев, полный такой страшной боли и горя, что листья на деревьях жухнут, птицы падают с неба, а из трещин в земле, извиваясь, вылезает черная саранча.

– Но ты, госпожа, – добавляет вулкан, – можешь звать меня…

– Я не буду никак тебя звать, – говорит она, собираясь улетать, но все еще не улетая. И повторяет: – Я больше никогда тебя не увижу.

– Как пожелаешь, госпожа, – повторяет вулкан.

Он взмахивает хлыстом, но она улетает прежде, чем тот опускается.

12 из 32

– Отец? – зовет она, пролетая сквозь облака.

Она знает, что он не ответит. Он не ответил ни разу за все то время, пока старился мир. Она не знает, здесь ли он и слышит ли ее голос, ведь облака движутся, собираются и проливаются наземь дождем столько раз на дню – не говоря о жизни, прожитой этим миром, – что даже дочь облака не сможет отличить одно из них от другого.

Это облако может оказаться ее отцом. А может и не оказаться. Наверно, обычное облако. При чем тут ее отец?

И все-таки…

– Отец? – повторяет она.

И больше не говорит ничего, поскольку не знает, о чем его спрашивать. В ее голове – сплошные мысли о вулкане: споры, которых между ними не случилось, его поражение, которого она не добилась, и милосердное прощение, которое она могла предложить лишь в ответ на его последнее желание – освободить его, о чем он так и не попросил.