Даже когда я уйду - Николь Фиорина

– Джетт… – медленно выдохнул он.

Я резко подняла взгляд на его лицо.

– П-п-почему ты голый?

– Что за ребячество! – Итан покачал головой. – Я не голый. Мне просто было неудобно.

Он натянул через голову белую футболку, задевая краем член. Словно так и надо.

– Не могу же я спать в одежде!

Я перегнулась через матрас, чтобы отвлечься, и подняла с пола его штаны. А потом бросила их прямо в него и прикрыла глаза.

– Накройся. А то глаз кому-нибудь этой штукой выколешь!

Итан усмехнулся, удержавшись от того, чтобы не заржать. Редкий момент – надо обвести сегодняшнюю дату в календаре.

– Я что, смущаю тебя?

– Кажется, мы сейчас пересекли какую-то невидимую черту в нашей дружбе.

– Мы эту черту пересекли в тот момент, когда ты уронила полотенце в ванной. – Он сунул ногу в одну штанину, а потом в другую. – И тогда, когда ты попросила меня остаться в твоей постели.

Итан застегнул штаны, поднял рубашку формы и навис надо мной. Положил руку мне на голову и потрепал по волосам, словно ребенка.

– Не волнуйся! Вторым номером я быть не хочу. Так что следующую черту мы с тобой не перейдем!

– А я о таком и не думала!

До сего момента.

– Вот и хорошо.

– Ладно.

– Увидимся, Джетт! – утробно протянул Итан.

В голосе его зазвучало что-то, чего я не смогла идентифицировать. А потом он выскользнул в коридор и исчез без следа.

Я упала на матрас – в голове роилась куча мыслей. В основном о том, куда все это могло привести. Итан сказал, что такого никогда не случится, но теперь это самое «такое» поселилось в моей голове. Итан – человек простой. И с ним хорошо. Он был всем, чем не являлся сейчас Олли. Если бы я могла сделать правильный выбор, этим выбором был бы Итан.

Но я не могла сделать выбор. Олли лишил меня этой возможности, как только появился в моей жизни.

Я не пошла в лес к Брии. Вместо этого я отправилась в комнату отдыха на День Кино, который посещала крайне редко. Я замерла у распахнутой двери и осмотрела незнакомую комнату в поисках знакомых лиц. Свет приглушили, все взгляды были прикованы к стоявшему на каталке телевизору – я словно снова в школе оказалась. По всей комнате валялись кресла-мешки, позади стоял длинный диван. Многие студенты притащили подушки и одеяла из своих комнат: под оглушающим шумом телевизора раскатывались по залу шепот и смешки.

Под закрытым тканью окном сидел охранник: ноги поднял наверх, руки спрятал в упаковке чипсов. Он был полностью поглощен происходящим на экране.

– Мия! – прошептал кто-то, я заскользила взглядом по комнате и отыскала махавшую мне руку.

Тайлер.

Я облегченно выдохнула и протиснулась к ней – Тайлер сидела позади, и рядом с ней клубочком свернулась Гвен.

Тайлер чуть потеснилась на диване, и я опустилась вниз. Гвен поприветствовала меня.

– Что смотрим? – спросила я.

– Два слова: Дилан О’Брайен, – вздохнула Гвен, приложив руку к груди.

– Дилан?

Гвен указала вперед, на экран: на нем какого-то парня вот-вот готовы были прихлопнуть двигающиеся стены.

– Ага, поняла.

– Влюбляться в парней, которые для тебя точно недоступны, гораздо проще, чем в настоящих. Эти боли тебе не причинят, – как бы между делом добавила она, пожав плечами.

Тайлер фыркнула.

– А еще с ними нельзя перепихнуться.

– Что ж, наедине с собой у меня все это куда лучше получается, – призналась Гвен, сжав губы и резко качнув головой.

Тайлер запрокинула голову – не смогла сдержать смеха. Сидящие впереди нас на креслах-мешках тут же обернулись и зашикали. Гвен показала им средний палец и повернулась ко мне.

– Кстати, о боли. Ты как?

Я свернулась на диване, уставившись на экран. Так я пыталась потянуть время – о чем именно она говорит? Неужели она узнала о случае со стеклом? Или о моем отце?

– О чем это ты?

– Ну, о Мэдди и Олли, конечно. Подумала, что тебя это просто убьет, разве нет? То есть, если ты только не нашла кого-нибудь еще.

– Я в порядке. Мне плевать на поцелуй.

На самом деле, мне не было плевать, но даже намека на слабость в Долоре показывать было нельзя. Это равносильно тому, что я нарисую на своей спине мишень. Мне и так хватало мишеней, которых я не видела, но их замечал кто-то еще. Нельзя показывать людям своим слезы. И эмоции тоже. Если о твоих слабостях узнают, если разведают твои секреты… то они используют их против тебя. И Олли был самым эффективным из всех оружий, что можно против меня применить.

Гвен замотала головой: ее огромные груди закачались, словно желе.

– Я не про поцелуй. Я о том, что он ее трахает.

Сердце ухнуло вниз. Я посмотрела на нее, не в силах контролировать эмоции.

– И если я еще раз услышу о том, что он сыграл на ее киске, как на чертовой гитаре, клянусь, я…

– Гвен! – завизжала Тайлер, отпрянув от нее и ударив плечом. – Да что с тобой не так?

Мне удалось молча подняться на ноги, и остальные слова Тайлер я не услышала – поспешила к выходу.

После всего, что случилось за последний месяц, ничто не могло причинить мне боли сильнее, чем знание о том, что Олли решил не терять времени даром и воткнуть свой член в кого-то другого. И не просто в кого-то, а в Мэдди! Даже вот так, держась от меня подальше, он все равно мог обжечь меня. И это был отнюдь не приятный жар. Мне было чертовски больно.

Каждый шаг давался с трудом, будто к ногам привязали огромные каменные блоки. Я тащилась по коридорам в надежде встретить его. Боль из колотящегося сердца поднялась к шее, свернулась за глазами. Голова гудела: я едва могла сдержать ярость и рвущиеся наружу слезы. У меня не было плана. Я не знала, что скажу ему. Неужели он в самом деле опустился так низко? Неужели правда хочет разрушить наше будущее?

Я добралась до своего крыла и обнаружила у двери очередную бумажную розу. Ярость во мне вскипела с новой силой. Я смахнула ее с места, прошагала к его двери и стучала по ней, пока ее не открыли – по ту сторону показался взъерошенный, ничего не понимающий Олли.

– Мия?

Боль смела все мои чувства: спряталась за глазами, забралась в нос, в горло, зазвенела в ушах. Я дрожащей рукой шлепнула розой о его голую татуированную грудь. Оригами упало на пол, но я не отрывала взгляда от его глаз.

– Ах ты ублюдок! – выпалила я.

Мне хотелось причинить ему боль. Заставить чувствовать ту же агонию, что кипела внутри