О чем смеется Персефона - Йана Бориз

она похоронит Азифа! Скажет, что муж погиб, а сама она молодая и прелестная вдова. План показался замечательным. Москва не Баку, никто ее супруга здесь не принимал, редкие знакомцы вроде Николя или Андрея давно про него не вспоминали, да они и не чаевничали с мадам Аксаковой. Салоны – непревзойденный рассадник сплетен – закрыты по причине военного времени. Сейчас всем не до пересудов и чужих альковов, убиенных не счесть, так что новое сочинение может проскользнуть, как нитка в иголку, и пришить на место очередной, пусть не нарядный, но внешне неотличимый от правды лоскут биографии.

Она настолько повеселела, что вслед за первой папироской раскурила вторую. От дымного угара закружилась голова, в глазах начало двоиться. Мирра поискала уличную урну, не нашла и выкинула недокуренный остаток в кривую, давно не подновляемую канавку вокруг настурциевой клумбы. Как же ей раньше не пришло в голову такое удобное обстоятельство! Тинь-цинь-линь-динь – и вдова, а с вдовы взятки гладки. И вряд ли ее станут так уж оголтело ругать, все-таки пожалеют в невосполнимом горе. И можно не углубляться в кошмар семейной жизни, отмахнуться, дескать, тяжело вспоминать. Со всех сторон профит!

Окрыленная Мирра выбежала на перекресток, почти вприпрыжку добралась до Полянки, завернула в Бродников, и вот уже он, родной Полянский переулок, вот ее желтый дом с глупыми медальонами по фасаду, с облезлой зеленой крышей и узенькими полосками окон за толстыми переплетами. Совершенно московский дом, таких в Баку нет, пусть не вельможный, зато самый уютный. Она остановилась перевести дух и еще раз повторить детали недавно сочиненной истории. Все складывалось недурно, по крайней мере без явственных противоречий. Ну все, пора!

От стены отделилась удивительно знакомая тень – наверное, кто-нибудь из прежней жизни, но сейчас не хотелось вспоминать, сейчас ее ждали любимая матушка и мудрый заботливый диван в гостиной. Однако что-то все же заставило замедлить шаг… Не может быть!

– Ты почэму сбэжала? У нас так нэльзя. – Азиф говорил негромко, шипящие стелились по земле змеиным посвистом. – У нас это позор на голову мужа.

– Ты… как здесь?

– А ты? – Он усмехнулся, в темноте блеснули две белые полоски. – Куда жена, туда и муж.

– Ты… ты хочешь забрать меня… назад?

– Назад? Нэт, нэ хочу. Ты все равно сбэжишь. От мамы сбэжала, от меня сбэжала, так и дальше будэшь бегать.

– И что же ты хочешь в таком случае? – Мирра осмелела: раз он не желает ее возвращения, то есть шанс договориться.

– Проститься хочу. – Азиф подошел вплотную, она даже автоматически раскрыла объятия, но вместо тепла его тела почувствовала холодное лезвие, рассекающее ее многострадальную плоть.

Глава 8

Хорошо, что Лидия заготовила студень еще третьего дня. Лешеньке, дорогому муженьку, повезло: отправили в деревню за ржавыми плугами, и там удалось разжиться несказанным богатством – свиными ножками. Уже запоздно вернувшись домой, он рубил их на колоде старым дровяным топором и приговаривал:

– Ну все, Лидочка, теперь и зима не страшна.

Это, конечно, было баснословным преувеличением: на двух худых лодыжках не то что до весны – до Рождества не протянуть, но грели не мысли о сытном студне, а уверенные нотки в голосе мужа.

Пока лытки варились на медленном огне, вся их крохотная комнатушка пропотела жирным мясным паром. Тут главное – дотошно снимать шумовкой пену, чтобы студень вышел прозрачным, как летнее окно. Вдобавок к свининке она положила брюкву. Первая – для навара, вторая – для животной сытости. Все одно лучше, нежели бесконечно подливать воду, а потом не выйдет густого настоя. Очищенные, крупно нарезанные луковицы и кружочки моркови полетели в кастрюлю за час до окончания готовки, а в самом конце – засушенные с лета укроп, чабрец и петрушка. На вечер осталось тягомотное: процедить бульон, вынуть мясо, очистить кости от мякоти, разобрать по волоконцам, раскрошить в труху. Когда веки уже слипались, она разделила гущу по чашкам и противням, выложила красивым орнаментом морковку и зубчики чеснока, аккуратно залила жижей. Чем распрекрасен студень, так это долготерпением: будет стоять на морозе неделями и только набираться вкусноты. Потом хозяйка разрежет его смоченным в кипятке ножом на ровные золотистые кубики. В запасниках имелся и домашний, загодя заготовленный хрен, главное, чтобы не случилось перебоев с хлебом.

Собственная Лидочкина мама никогда не заходила на кухню в их добротной усадьбе под Тверью. Maman причисляла себя к эмансипе, курила папироски с длинным мундштуком, читала просвещенные журналы, разговаривала в нос, гнусаво, как будто у нее вечный насморк. Отец любил сборища и пьянки, часто устраивал дома вечеринки-капустники, вокруг него всегда кружился веселый флер непосредственности. Их старинный белый дом на холме остался в памяти одиноким парусником среди бушующего зеленого моря. Все вокруг кипело и звенело, а он все веселился, прыгал по волнам и устраивал детские праздники.

Революцию двенадцатилетняя Лидия запомнила одним непрекращающимся выстрелом. Это убивали старшего брата, посмевшего выхватить из поганых рук беззубого комиссара шкатулку с дедовскими орденами и наградную шашку. Сначала его рубанули этой же шашкой, но та от времени затупилась и проржавела, смогла только поцарапать. Тогда они начали стрелять. Геннадий – ее смешливый балагур Геночка, что брал кататься верхом и учил играть в карты, пока родители ссорились в гостиной, – согнулся пополам и начал медленно падать. Комнату затопило кровью, так что ковер, казалось, не лежал на полу, а плавал в алом. Лидочка рванулась к нему, толком не понимая, что намерена делать: прикрыть собой, вместе погибнуть, страшным юродивым криком заткнуть дуло пистолета. Ее крепко ухватили чьи-то жилистые руки, передали няньке Матвеевне. Больше она ничего не помнила. Все поменялось, обреченный парусник поскрипел выломанными дверями и пошел ко дну. Мать перестала гнусавить, отец сгинул в пучине вместе со своим беспутным корабликом.

Нищета и голод тянулись непозволительно долго, но казались ненастоящими: вроде бы она и не жила, не ходила в школу, не корябала заледеневшими пальцами в уже измаранной тетрадке. Лидии почему-то представлялось, что она только смотрела на худую сероглазую девочку, свернувшуюся в чужом чулане на мешках с отрубями, или на сеновале у добрых людей, или в ночлежке у недобрых. Все мысли вальсировали вокруг еды и пристанища. Больше ничего не существовало: даже злоба на убийц брата куда-то подевалась. Мать как-то приспособилась. Она не смогла уехать за границу, поэтому обучилась новой жизни, которая надела маску подпольного варьете с жантильными услугами. Тогда Лидочка этого не знала, потом уже догадалась.

В четырнадцать она переселилась в приют, потому что мать то ли арестовали, то ли она просто тихо умерла под очередным клиентом. В пятнадцать ее сделал женщиной пузатый сват приютского директора, против воли, зажимая грязной селедочной ладошкой рот. В шестнадцать она устроилась на мануфактуру. Полгода прошло относительно спокойно и почти не голодно: оказалось, что она любила читать и слушать долгие рассказы старух у печи, умела чинить одежду и вязать ажурные салфетки. Пронырливая соседка по комнате даже навострилась сбывать ее рукоделия и приносила взамен то полпуда муки, то вязанку лука, то корзину подгнившей картошки. Все свободное время Лида просиживала в большой фабричной библиотеке, придя домой, сразу укладывалась спать, потому что при вечернем свете петелек не разглядеть и никто не позволял жечь попусту керосин. Зато утром ей удавалось просыпаться с петухами и вязать пó свету. Она поправилась самую малость, но этого хватило, чтобы кожа из серой превратилась в бело-розовую, как изначально предполагала природа. К Рождеству удалось скопить на пуховую шаль, правда ношеную, но не чиненую, без заплат и, главное, необыкновенно теплую. Еще ее научили печь лепешки на простокваше и варить настоящие недельные щи.

К семнадцати все девицы хороши, и большинство из них мечтают о принцах, но Лидия совершенно не думала в ту сторону. Любовные приключения – для роковых и обольстительных красоток, а она уродилась мелкотравчатым середнячком: серенькие глаза без ресниц, тонковатые губы и носик уточкой. Нет уж, ей хватало жидкой столовской похлебки, пирожка с повидлом перед сном, толстой книжки со страдающей и погибающей героиней, льняного клубка под подушкой. Той зимой – доброй и снежной зимой двадцать второго года – у нее все это имелось, и залитый кровью ковер потихоньку уплыл поближе