Серебряные слезы - Татьяна Тронина

– Сейчас умру... – задыхаясь, сказала Дуся, когда их объятия наконец разомкнулись. – Я еще никогда не чувствовала себя такой взрослой, ей-богу! Я как будто другой человек теперь... Знаешь, такие странные ощущения!

Солнце поднялось выше. Теперь оно играло в листве, солнечные зайчики весело прыгали по холодным замшелым плитам.

– Любовь и смерть, – медленно произнес Андрей.

– Любовь до гроба, – мрачно кивнула Дуся. – Теперь мы обручены...

Никто не заметил их отсутствия. Дуняша, горничная, подвернула ногу, когда спускалась в погреб, и теперь все носились вокруг нее. Ждали Антон Антоныча.

– Какое трагическое лицо! – с восхищением произнес Карасев, глядя на Дуняшу и размахивая дымящей сигарой. – Я бы нарисовал...

– Ну вас! – с досадой отмахнулась Дуняша, сидя на ступенях. – Ничего святого!

Пришедший доктор констатировал небольшое растяжение и прописал покой и компрессы.

Карасев перевел внимание на Дусю.

– А вы, барышня, не забудьте – у нас в полдень очередной сеанс... Да, и улыбнитесь – что за похоронный вид! Выздоровеет ваша Дуняша, ничего с ней не станется...

Лето пролетело незаметно, и нынешняя осень стала для Андрея какой-то особенной. Будущее виделось ему определеннее, перед ним стояла одна-единственная большая цель – Дуся, а все остальное было только подчинено этой цели. И отношения с Померанцевыми, и подготовка к университету, и все прочее...

Странно, но никто как будто не замечал их любви. Впрочем, скрывать им особо было нечего – все так же они собирались по вечерам в большой гостиной Померанцевых и говорили – много, горячо, обо всем на свете...

Время шло медленно, с трудом, словно в огромный маховик попал песок, и стрелки на циферблате жизни едва двигались, день тянулся невыносимо долго, а неделя казалось целой вечностью.

Приходила Танечка Ольшанская, соученица Дуси, с перекинутой на грудь длинной русой косой. Она садилась в углу и следила за Андреем из-под светлых ресниц.

На Новый год в доме Померанцевых поставили домашний спектакль – «Король Лир» в обработке Кирилла Романовича, причем Корделию играла Дуся, а короля – сам глава семейства. Собралось очень много друзей и знакомых, было весело, много говорили об искусстве, о будущем России... Спектакль прошел на «ура».

Со странным чувством смотрел Андрей из зрительного зала на Дусю – она была прекрасна до невозможного, до исступления, фантастически хороша. Она заворожила всех. Дуся играла так хорошо, что после спектакля только о ней и говорили, а сам Кирилл Романович прослезился, обнял дочь и торжественно произнес:

– Перед тобой великое будущее, дитя мое. Слава Дузе или Сары Бернар будет пустым звуком по сравнению с твоей славой!

– Да-да, у Евдокии Кирилловны несомненный талант! – обсуждали в толпе. – Дусеньке непременно надо в артистки!

– Наша Дуся лучше Дузе!

Дуся отыскала взглядом Андрея.

– Вовсе не обязательно! – дрожащим голосом громко произнесла она, стараясь, чтобы эти слова услышал тайный ее жених. – Я не собираюсь идти на сцену.

Все вокруг завопили, что зарывать такой талант в землю – преступление и Дуся непременно должна одуматься, иначе мир много потеряет.

«Опять они о том же! – с досадой подумал Андрей, отступая назад. – Господи, она же только моя, я ни с кем не собираюсь ее делить, ни с каким миром...»

Рядом оказалась Танечка.

– Вы как будто недовольны чем-то, Андрей, – сказала она, полуприкрыв глаза ресницами, в ее голосе – смесь страха и дерзости.

– Я всем доволен, – сухо произнес он. – Я еще под впечатлением от игры Евдокии Кирилловны.

После ужина были танцы.

Андрей хотел поговорить с Дусей, но это ему никак не удавалось – ее все время окружали какие-то люди. Словно только сейчас заметили, что она наконец выросла и превратилась в необыкновенную девушку. Померанцевы имели полное право гордиться своей дочерью.

– Что же вы не приглашаете меня? – подошла опять Таня. – Я, может, давно мечтала потанцевать с вами...

Андрей был вынужден подчиниться ей, хотя этот тур вальса он мечтал танцевать совсем с другой.

Дуся говорила с известным режиссером, усатым важным стариком, и издали бросала на Андрея беспомощные, умоляющие взгляды. «Почему она так смотрит на меня? – подумал он. – Как будто виновата... Но она же ни в чем не виновата!»

– Я, кажется, разгадала вашу тайну, – неожиданно произнесла Танечка Ольшанская, склонив в танце голову на его плечо.

– Что, извините?

– Господи, какой же я была дурой! Сто лет назад можно было уже догадаться... – с досадой продолжила его партнерша. – Вы же ее любите. Ее, Дуську!

– Таня, я не понимаю, к чему вы...

Таня впервые посмотрела ему прямо в лицо. Глаза у нее были светло-зеленые, прозрачные, точно у русалки. Они излучали какой-то холодный огонь, и этот взгляд пугал и был неприятен Андрею.

– Вы думаете, она вас будет любить? Да ни за что, черта с два!

Андрей впервые слышал, как девушка в разговоре упоминает черта.

– Будет, – ответил он. – Она уже меня любит.

– Да как вы не понимаете, глупый... Она никого не может любить! С ней все ясно: она будет актрисой, замечательной актрисой – никто не спорит, и именно поэтому она никого не сможет любить по-настоящему, кроме своего искусства. Такие люди... У них же все подчинено одной цели! И напрасно вы думаете, что будете счастливы с ней. Забудьте ее, забудьте немедленно – пока не поздно.

Андрей танцевал с Таней, и у него горели уши – он никак не мог ожидать подобного монолога от этой спокойной, скрытной девушки.

– Ваши слова наталкивают меня на определенные мысли, – сказал он, с трудом перенося ее взгляд. – Мне кажется, вы сами...

– Ну да, я люблю тебя, – перебила Таня, переходя на «ты». – Уж я бы всем пожертвовала ради тебя. Я тебя так люблю, что мне все остальное безразлично. Хочешь, завтра... – да не пугайся ты так! – так вот, завтра... У меня в Замоскворечье живет тетка – она старая и глухая как пень, сидит все время в кресле. Меня к ней спокойно отпускают. Я дам тебе адрес... Ты приходи туда. Мне ничего для тебя не жалко...

Музыка закончилась, и Андрей отвел девушку к креслам.

– Считайте, что я ничего не слышал, – тихо сказал он.

Таня ответила ему тем же прозрачным взглядом, полным холодного огня. И было непонятно, чего в ее взгляде было больше – любви или ненависти...