Золотая струна для улитки - Лариса Райт

Она здесь. В нескольких метрах. Точно на том месте, где любила стоять Андреа и наблюдать за ней. Наташа, так, кажется, зовут девочку, уперлась взглядом в стекло и неотрывно смотрит на склонившихся в деми-плие балеринок. На улице жарко, но по хрупким плечам девочки то и дело пробегает нервная дрожь, зубы выстукивают неразборчивые слова.

– А я сюда больше не хожу, – тихо произносит Андреа, подходя ближе.

Наташа вздрагивает и оборачивается. У нее опухший нос и покрасневшие веки. Она узнает в незнакомке странную женщину, и в заплаканных глазах мелькают смятение и испуг.

– Ты не танцуешь, я не хожу.

– Другие танцуют.

– Да. Другие танцуют по-другому.

– Как?

– Ну… – Андреа теряется. Что она может объяснить десятилетнему ребенку? Что только стук ее сапатеро возрождает в ней желание теребить струны? – Не знаю. В общем, не так, как ты.

– Ясно, – кивает Наташа и порывается уйти.

– Погоди. Почему ты не танцуешь?

– Не хочу.

– У любого «не хочу» есть причины.

– Какое вам дело! – откровенно грубит девочка и уже делает несколько шагов в сторону.

– Я не хочу ехать, потому что боюсь.

Наташа смотрит на женщину с опаской (может, она ненормальная?), но все же спрашивает:

– Куда ехать?

– Домой. К родным. Придумываю дурацкие отговорки. Сторожа, кота, работу – а на самом деле просто боюсь ехать в Мадрид. Потому что просто не смогу не прийти домой. Не могу туда не прийти и прийти не могу.

– Почему? – автоматически спрашивает ребенок. Из всего сказанного она поняла только, что странная женщина живет в другом городе и боится туда ехать.

Что ей ответить? Не рассказывать же про ворох открыток и иллюзию успеха, которую Андреа создала для своей семьи. Одно дело – корябать несколько чернильных строчек и совсем другое – рассказывать небылицы, глядя в глаза. Выслушивать хвалебные речи родителей, демонстрировать свою игру соседям, приглашать на несуществующие концерты и знать, что ты никто и ничто.

– Не могу не прийти, потому что я их люблю и очень соскучилась, а прийти не могу, потому что наделала много глупостей из-за разных комплексов и страхов. – Андреа наконец честно объясняет причину своей дилеммы «ехать – не ехать». – Так почему же ты не танцуешь?

– Боюсь, – чуть слышно выдыхает Наташа.

– Чего? – Ласково и ненавязчиво. Карлович бы одобрил.

– Со мной может случиться то же, что и с мамой… – Из черных глаз вновь бегут слезы.

«Родителей нет, – припоминает Андреа слова педагога. – Что же случилось с мамой? При чем тут классический танец? Спросить, не спросить… Лучше не стоит».

– Но ты же любишь фламенко.

Уверенный кивок и протяжное, захлебывающееся «О-о-очень» сквозь всхлипывания.

– Любишь и боишься сделать что-то, чтобы танцевать еще лучше.

– Угу. – Наташа понуро опускает голову, ровная ниточка пробора блестит на солнце между тугими черными косичками.

– Вот и у меня та же проблема, – вздыхает Андреа.

Какое-то время они молчат, вглядываясь в мелькающие за окном позиции, батманы, антраша и не видя их. Каждая думает о своем, но обе чувствуют одно и то же: боль нескончаемого одиночества слегка ослабла, а к изнуряющим, отравляющим душу воспоминаниям уже подкрадывается ластик времени.

– Знаешь, – Андреа нарушает затянувшееся молчание на правах старшей, – а давай договоримся так: я поеду и попробую преодолеть свой страх, а через две недели мы с тобой встретимся здесь в это же время, и я расскажу, что получилось. А потом мы подумаем, как быть с твоим «боюсь». Договорились?

– Договорились. – Андреа кажется, что черноглазая Наташа улыбается сквозь слезы.