Эйя - Мирослава Мэй

плоть перед тем, как умертвить тело и мне доводилось видеть его раньше! Как-то я по неосторожности угодил в зыбучую, болотную топь. Трясина засосала меня уже по шею и тут появился он. Я никогда не забуду выражение его лица, с каким он смотрел на мои прощания с жизнью. Брезгливо и надменно. А Сайя все же сжалилась надо мною тогда и послала мне на помощь Иериель. Она спугнула палача и вытащила меня из смертельной западни. Все люди перед кончиной видят его. Если бы я не появился, то сейчас ты была бы уже мертва!

– Что ты такое говоришь…, нет, Тронвилль. Нэй спас меня утопающую в лесном озере несколько дней назад. Он заботился обо мне и был очень ласков…

– Он затуманил тебе разум, детка! Палач не испытывает чувства, потому что не человек! Жнец смерти не являет себя живым просто так. Он что-то говорил тебе? Спрашивал об Иериель?

– Нет. Он только попросил рассказать о себе и ничего больше.

Она спрятала глаза под опахалами ресниц, чтобы старик не заметил их смущенного блеска. Ее губы до сих пор хранили изумительный вкус страстного, но в тоже время такого вымученно нежного поцелуя. Ее первого поцелуя.

Тронвилль беспокойно закряхтел.

– А еще он сказал, чтобы я попросила тебя рассказать мне о королевстве Дуаг, потому что оно станет моим домом, – тихо добавила девушка.

Старик выронил из рук кружку. Горячая жидкость стекала по его животу и коленям, но он даже не моргнул. Глубочайшее потрясение выбивало из его тела крупную дрожь.

– Что с тобой, Тронвилль?! Ты пугаешь меня!

Девушка обхватила руками колотящиеся, словно в припадке старческие плечи.

– Неужели все повторится снова…, – – со страхом прошептал Тронвилль.

– Что повторится?

Шумно пододвинув стул ближе к девушке, он неуклюже опустился на жесткое днище и откинул сутулую спину на его скрипучую стенку.

– Когда-то, так давно, что не осталось и преданий о том времени, дуаги и аннерийцы были добрыми соседями. Мы любили, заключали браки, воспитывали детей, жили в мире и согласии друг с другом. Непохожие, разные, словно огонь и вода, но наши сердца и души идеально сочетались, как будто были созданы друг для друга самой природой. И вот однажды вода так сильно полюбила огонь, что затушила в своих неосторожных объятиях уголек их пробуждающейся, робкой любви. Смрадный пепел убитых чувств окрасил голубую гладь в черный цвет, помутил разум и отравил сердце. Вода обвинила огонь в своем же преступлении, преследуя его по пятам и требуя зажечь новое пламя. Но ничего не вышло, ведь вода забыла, что любовь зарождается и горит в нас не по чьему-то хотению или приказу, а вопреки всему.

Боль от неразделенной любви очернила и душу этого человека, породив семена ненависти к братскому народу. Обманом и хитростью он посеял эти же зачатки в сердца своих соплеменников. На два долгих столетия развязалась страшная война, унесшая тысячи невинных жизней с обеих сторон. Но пятьдесят лет назад противостояние между Дуаг и Аннерией вдруг неожиданно прекратилось. Новое поколение не видело смысла слагать свои головы за то, что уже и не помнилось в веках. Твой народ ушел в никуда. Признал поражение и бросил свой дом. Никто точно не знает, где их новое пристанище.

Тронвилль грустно склонил лохматую голову о чем-то задумавшись. Отхлебнув из кружки пару глотков, он снова продолжил:

– Чтобы закрепить мир и обезопасить потомков от возможных распрей в будущем, Аннерия, оставляя свои земли победителю, предложила Дуаг следовать некоторому ряду правил, который объединен в свод под названием «Священный закон Шайях». Дуаг не нарушает их до сих пор, Айвен.

– О чем гласят эти правила, Тронвилль?

– Они запрещают нам говорить друг с другом, моя юная золотоволосая аннерийка. Запрещают искать встреч. Запрещают касаться, любить и давать жизнь. Запрещают смотреть друг на друга, под страхом быть отверженными. Навечно. Теперь ты уже, наверняка, догадалась, почему я и Иериель оказались здесь.

– Но это очень жестоко! – Возмущенно воскликнула девушка.

– Многие так тоже считали поначалу. И всех их уже нет на этой бренной земле. Наверное, остался только я. Но эта жестокость оказалась оправдана, потому что дала мир.

– Что ты имел ввиду, когда сказал, что это снова повторится?

– Я не понимаю, что было нужно от тебя палачу, ведь он приходит только за одним – душой. Слишком долго пробыл вдали от дома и не знаю, какие дела творятся за пределами Синего леса, но очень боюсь повторения той истории. Если то, что он сказал тебе правда, то грядет что-то плохое. Возможно страшнее, чем было, ведь ты никогда не была простой аннерийской девушкой. Ты необычная с рождения.

Девушка вопросительно приподняла брови.

– Твои глазки, Айвен, они очень похожи на те…когда…, – старик закашлялся, прочищая горло. – В них живут вода и огонь. Ты своя для обоих народов. Если ты – аннерийка по крови, назовешь Дуаг домом и про это прознают твои соплеменники, то я боюсь, что будет новая война.

Тронвилль протянул сухую, мозолистую ладонь к девушке и по-отечески погладил ее по предплечью.

– От судьбы не убежишь, дочка. Нужно с гордо поднятой головой принимать все ее удары. Так учил меня когда-то отец. Мы все ее заложники, но она отвела тебе ровно столько испытаний, сколько сможет выдержать твое сердце. Чему быть, того не миновать.

А сейчас давай-ка спать. Смотри, какая ты бледная! Даже тепло не вернуло краски в твои миленькие щечки. Я останусь с тобой до завтра. Посплю возле печки, – снова закудахтал старик, встав с насиженного места и провожая девушку в постель. – Ничего не бойся, я буду рядом, если Жнец снова посмеет прийти без приглашения.

– Он очень добрый, Тронвилль.

– Смерть не бывает доброй, моя ягодка. Все, чего касается палач, превращается в прах. Спи.

Айвен чувствовала себя разбитой и неимоверно уставшей. Тронвилль уже как два часа мирно храпел, пригревшись возле каменной кладки, а она все никак не могла сомкнуть глаз. Нет, она догадывалась, что Нэй какой-то не такой. Слишком необычным был весь его облик. Но то, с какой нежностью мужчина вел себя с ней, шло в разрез со словами Тронвилля о том, что он жесток и беспощаден.

«Палач не испытывает чувства, потому что не человек!» – Снова и снова всплывали в памяти слова старика. – «Все, чего касается палач, превращается в прах».