Чокнутая будущая - Тата Алатова

– Я тебя отвезу, – сообщил он, – раз уж выпить мне сегодня так и не довелось.

На улице моросил дождь, довольно мелкий, чтобы не испортить макияж, но достаточно меланхоличный, чтобы напомнить: лето закончилось. Впереди нас ждут долгие месяцы скуки и холодов.

В машине я зажала бутылку коленями, обтянутыми черной сеткой чулок, чтобы пристегнуться.

– Куда? – спросил Антон, заводя двигатель. – В квартиру или дом?

– К тебе, – ответила я бездумно.

Его профиль стал интересным, вроде римского. Не в плане правильных черт лица, а окаменевшим. Стиль: мраморная статуя.

Ни слова не сказав, Антон тронулся с места.

Я сделала глоток шампанского и устроилась поудобнее. Плащ распахнулся, поправлять его не хотелось.

Капельки печали струились по стеклу.

Пакет с рулькой благоухал на заднем сиденье, сбивая с лирического настроя.

Плотские запахи, плотские желания, плотские люди.

Плоские?

Скорее черно-белые силуэты, чем объемные и яркие.

А так хотелось – черпать полными горстями.

– Скорее бы декабрь, – проворчала я, – мандарины, гирлянды, Деды Морозы. Знаешь, я все время плачу, когда на детских представлениях малыши дружно кричат: «Елочка, зажгись!» И елочка зажигается. Чудо.

– Что? – опешил Антон.

– Чу-до, – повторила по слогам.

– Ты же понимаешь, что специально обученный человек просто втыкает гирлянды в розетку?

– Какая разница, каким образом это происходит? Главное – надежда торжествует. Я часто хожу на детские елки в театре. Мои ушки хороши, а у соседа лучше. Танец веселый наш – это лавата.

– Ненавижу елки, – тут же пошел поперек Антон, – и утренники. И школьные собрания. Хорошо, что Арина с каждый годом все взрослее, а Олег уже научился ходить по кабакам.

– А что любишь?

– Тишину. Одиночество. Сон. Пазлы.

– Тебе что, восемьдесят?

– Ты любишь тишину, одиночество и огород. Тебе что, шестьдесят?

Я засмеялась.

Антон притормозил на мигающий желтый и повернулся ко мне.

– Кстати, о возрасте. Ты никогда не думала о том, что Леха может быть тебе отцом?

– Вот это был бы поворот! – Я весело округлила глаза. – Представляешь себе? У мамы инфаркт, у Алеши инсульт, у меня гипертонический криз. Но увы, милый мой, вся эта древнегреческая драма никогда не грянет: я отправляла маме его фотографии и все остальные данные. Знаешь, в школе я на каждого взрослого мужчину смотрела с ожиданием. Мне казалось, вот-вот он возденет руки к небесам и завоет: «О, моя потерянная дочь! Наконец-то злой рок смилостивился над нами!» Но никто не спешил заключать меня в объятия, а вот привычка смотреть на мужчин постарше как на перспективных папаш осталась со мной на всю жизнь. Что ж, кажется, возвращение Будулая мне не светит.

– Больше твоя мать не досаждает тебе?

– Ушла с радаров. С ней такое часто бывает. Я читала в интернете, что у нее роман века и она собирается замуж. Ее будущий муж на год младше Алеши, тебе не кажется это смешным?

– Не кажется. – Антон свернул с оживленной дороги в сторону нового модного микрорайона. Там проросли самые высокие свечки в городе. – Тебе так хотелось отца, что ты вышла за человека, который мог бы им быть. Мне кажется это очень грустным, потому что Леха – не тот человек, который сможет о тебе позаботиться.

– Я вышла за Алешу потому, что такова моя судьба, – провозгласила я торжественно.

Он только фыркнул раздраженно.

Мы бесконечно поднимались в сияющем лифте. В зеркало на меня смотрела взволнованная кокотка – помада почти стерлась, и ее остатки на губах выглядели порочно.

Сквозь плотный загар на щеках пробивался лихорадочный румянец.

Глаза блестели – побочный эффект от шампанского.

На месте Антона я бы схватила меня в охапку и утащила в альков, или что там у него в наличии. На своем месте Антон стоял неподвижно, непроницаемо глядя прямо на меня.

Двадцать пять этажей взгляда в упор.

Вы бы на моем месте тоже нервничали.

Наконец эта пытка закончилась. Каблуки звонко стучали по плитке.

Антон открыл одну из дверей, пропуская меня внутрь.

Я скинула плащ, нисколько не заботясь о том, поймает ли его кто-нибудь.

Помедлила и сняла сапоги. Ши-и-рк – молния, ши-и-ирк – другая. Теплый пол под ступнями. Алый педикюр сквозь сетку.

Я же готовилась соблазнять мужа.

Но вместо этого ступала по просторному холлу чужой квартиры.

– Я могу осмотреться?

– Делай что хочешь.

Ох, зря он так.

Осторожной кошкой я прошла вперед. Свет включался сам собой – датчики движения. Умный дом, теплый пол, кухня-гостиная, хром и стекло, серая декоративная штукатурка на стенах. Диваны. Темные портьеры – распахнутые. Город лежал внизу, переливаясь огнями.

Спальня: кровать и встроенный шкаф. Ноутбук на столе темного дерева. Ни носка, ни брошенной футболки, ни скомканного полотенца.

У него даже кровать была заправлена.

Кто заправляет кровать, если живет один?

Я провела пальцами по неровному модному покрытию стен, подмигнула репликам Кандинского, задрала голову, оценив сложный потолок с тяжелыми черными светильниками.

Вернулась в гостиную.

Антон стоял в кухонной зоне, глядя на то, как закипает вода в прозрачном чайнике.

– Эта квартира похожа на тебя? – спросила я.

Сходила ко входу и забрала бутылку, которую оставила на полу между брошенными сапогами.

– Эта квартира похожа на моего дизайнера, – ответил он. – Ты удовлетворила свое любопытство?

– Сам же сказал – я не вижу в тебе человека. Вот и пытаюсь узнать тебя получше. Ты ценишь мою покладистость?

Щелкнул, выключившись, чайник.

Антон не стал ничего заваривать.

Обернулся ко мне, склонив голову.

Было в нем в ту минуту что-то хищное, птичье.

– Мирослава, – карамелька-барбариска сжала горло своей сладостью, – верни мне, пожалуйста, пиджак.

Глава 16

– Мирослава, верни мне, пожалуйста, пиджак.

Я замерла, недоверчиво глядя на него.

Антон не выглядел взволнованным или предвкушающим. Скорее – холодным, оценивающим.

Что ж, платье было создано для того, чтобы его носили, а не прятали. Я демонстративно подтянула ткань декольте повыше и аккуратно сняла пиджак, бережно повесив его на спинку стула.

Оперлась ладонями о столешницу, с вызовом уставилась на Антона.

– Доволен?

– И перчатки, пожалуйста, – попросил он небрежно, но ресницы его дрогнули, предали невозмутимость.

– Мешают? – в моем голосе тоже была насмешка, защитная реакция.

– Слепят.

Криво усмехаясь, я плавно стянула красную лайкру, обнажая руки одну за другой. Легкомысленно бросила ставшие безжизненными тряпки поверх его пиджака.

Теперь, без вызывающих сапог и перчаток, мой наряд стал куда скромнее, приглушеннее.

– Что дальше?

– Ты мне скажи.

И тогда я засмеялась, зло и нервно.

– Проверяешь, как далеко я зайду? А если далеко?

– А ты зайдешь?

Это