Развод. Любовь на перекрёстке судьбы - Анна Эдельвейс

Женщина поправила тёмные волосы, что то сказала Марку, он прикоснулся к её плечу. Сел за руль, она будто бы что то забыла в своей машине, нырнула в салон, потом вынырнула. Села рядом с Марком в его машину и они уехали!

Ну понятно. Марк такой профи в любовных делах, наверное, у него стаи баб, желающих кататься с ним на любых условиях.

Из всего, что я успела запомнить, это то, что моя соперница была в лабутенах, а Марк мило улыбался ей, прежде чем они тронулись.

Я стояла умершей статуей с открытым ртом и смотрела вслед удаляющейся машине.

Что это такое сейчас было, а?

То есть, ночь со мной, с наивной дурой, раздвинувшей ноги по первому требованию, и прекрасная командировка куда то там с другой в лабутенах?

Он ведь даже ночевать в том городе не собирался. То есть ему без грелки в кровати даже день не продержаться? И где они будут миловаться? Или у него в каждом городе есть вот такой номер, как этот?

Я смотрела вслед сопернице и вопрос ревности выкручивал мне душу инквизиторскими клещами: он эту дрянь целовал так же, как меня? Нагло, безудержно, заставляя трепетать и умирать в его объятиях?

Ревность пеленой застилала глаза.

В конце-концов, может быть Марк всем своим девицам одинаково признавался в чувствах. Мне шептал слова любви, а чувств то самих нет и не было? Этого же не проверить.

Какая же я дура, услышала пару слов и уже надумала себе любовь до гроба.

Собственно, я сама во всём виновата. Тем более я всё ещё замужем, вот он и решил, что я доступная.

Вообще, какое я имела право требовать от мужчины верности.

Он холостой и свободный. Может спать с кем хочет.

Я села на кровать, закрыла лицо руками. Взвыла. Заткнула себе рот скомканной простынкой, чтоб меня не было слышно. Выла раненым зверем. Раскачивалась, мотала головой, не успевая вытирать слёзы.

Так мне и надо. А что я думала? Разве я стоила уважения, если сама ещё не развелась, зато прыгнула в люльку к мужику, которого знаю всего неделю?

Дура! Наивная, распущенная дура! Так мне и надо.

Вскочила, стала судорожно собираться. Уставилась на своё платьице. Как же я сейчас ненавидела эту тряпку и себя одновременно. Вынужденно напялила на себя платье. Разыскала трусы — позорище, как легко я сдалась! Я ведь даже не сопротивлялась, когда он бесстыжими ласками проникал в меня, щупал, трогал, лизал!

О Божечки… Я прижалась лбом к стене. Восстанавливала дыхание, истерика снова подбиралась ко мне, слёзы лились сами по себе. Надо было привести себя в порядок.

Вошла в ванную, ужаснулась, увидев своё отражение. Зарёванное лицо, распухший нос, тёмные круги под глазами. Красавица после ночи любви, нечего сказать!

“Поздравляю, тебя Лена — сообщила сама себе — ты шалава!“

Одна из многих, побывавших в этом номере под этим мужчиной и точно так же восторженно переживших оргазм.

Ну, скажем так, и за то спасибо. Хотя…

Раньше я не знала как это бывает — стонать под мужчиной, умирая от удовольствия. Теперь буду знать, что мне такого больше не пережить. Потому, что ко мне ни один скот больше не подойдёт.

Оделась, заплела волосы в косу. Вышла к ресепшн, где то тут была раздевалка, в смысле гардероб, где приняли моё пальто.

Девушка-администратор любезно вскочила, не спрашивая кто я принесла мне пальто, вежливо спросила:

— Вам вызвать такси? Всё за счёт ресторана.

Я кивнула.

Мне теперь было всё равно на этот изысканный сервис и на то, за чей счёт тут спроваживают девушек из номера знатного бля”уна.

Запахнулась в пальто, стояла на ступенях, чувствовала себя оплёванной. Ждала это чёртово такси, (вот где оно!), задавалась вопросом “за что?!”.

Смотрела в серое, затянутое свинцовыми тучами небо, продолжая глотать слёзы. Ничего, жизнь продолжается. Сейчас приеду, обниму свою Машутку и буду жить дальше. Без Марка. Счастливо. Наверное.

Глава 27

Ехала в такси к дому тетушки и решила добить себя чувством вины: что я за мать-ехидна! Оставила больного ребёнка, а сама ударилась в гульки!

Мои “гульки” так саднили в сердце, я совсем расклеилась, оказавшись у подъезда. Вчера вечером я вылетала отсюда такой счастливой, а возвращаюсь…

Каждая ступенька была как подъём на казнь. Не представляла, как скажу тётушке о своей беде. Вторая измена подряд.

Я беззвучно вошла в прихожую и застала вот такую картину. Тётушка и моя дочь,(вполне себе бодро болтающая ногами на диване) переговаривались. А вернее воевали, причём одна была в комнате, а другая на кухне:

— Бабулечка, а знаешь что…

Маша протянула “что”, хитро сощурив глазки.

— Таки что хочешь, риба моя? — донеслось с кухни.

— Ну почему ты думаешь, что я что то хочу?

— Слышно невооружённым взглядом.

— Я наоборот не хочу. Не хочу дышать ангалятором для горлышка.

— Таки поднимай свой костлявый зад, риба моя, и неси его сюда вместе с горлом.

Маша прошла на кухню, заметила меня:

— Мамочка!

Я обняла ребёнка, молча пошла с ней на кухню, посадила её на стул. Сама как была в пальто, села у стены.

Тётушка молча посмотрела мне в глаза, ничего не спросила. Поставила турку на огонь.

— Фу, — дочка тасманским дьяволёнком уставилась на ингалятор, тётушка примирила её с медицинским прибором:

— Ойц, давай, садись, Маша, дыши. А сама рисуй письмо Деду Морозу.

— Что ли скоро Новый Год? — воодушевилась моя меркантильная дочь.

— Таки да. В этом году, это точно. Ты знаешь за письмо Деду Морозу?

— Неа, — простодушно пожал плечиками ребёнок.

— Азохен вэй, я тебе расскажу! Письмо замороженному деду это явка с повинной. Надо рассказать: дышала ты ингалятором или нет.

— Правда? — Маша недоверчиво переводила взгляд с тётушки на ингалятор.

— Почему нет? Вот так шантажом за письмо отморозку мы вылечим твоё дурацкое горло, — сообщила тётушка, добавила: — прошу прощение за мой тургеневский язык.

Тётушка вручила мне чашку со свежесваренным кофе, я всхлипнула.

Маша слезла со стула, обняла меня, провела ладошкой по щеке, вытирая мне слёзы. Спросила у тётушки:

— Бабуля, почему мама плачет?

— Хоть я тебе и не очень бабушка, но слушай: твоя мама узнала за новость.

— А какую?

— Всё шло по плану. Новость, что план гавно. Так я думаю.

— А? — Машка ничего не поняла, смотрела волчонком на ингалятор сморщив носик: — А можно, я потом подышу