Пьяная вишня - Ольга Лазорева

Истинная Любовь – это дарение и получение радости.

Основной составляющей любви является радость, а отнюдь не страдание.

Кузница находилась на краю деревни. Прямо за ней начинался сосновый лес. Я увидела довольно большое кирпичное здание, рядом какие-то деревянные постройки, кованый забор, окружающий территорию, ажурные ворота с каким-то вычурным вензелем, двор со множеством кованых решеток, каких-то оград, крестов. Мужчина в синем спецовочном халате красил одну из решеток в черный цвет. Когда мы въехали во двор, он поднял голову, вглядываясь в машину. Потом что-то крикнул, повернувшись к одной из построек.

– Приехали, – радостно сказал Петрунька, загоняя машину под небольшой навес и ставя ее рядом со стареньким газиком. – Выходите.

Он открыл дверцу.

– А вон и дед Михей! – воскликнул он. – Уже идет!

Петрунька шустро выбрался из машины и быстро пошел навстречу пожилому, но крепкому на вид мужчине с кирпично-красным лицом. Они начали о чем-то оживленно разговаривать, периодически поглядывая в мою сторону.

Ничего не оставалось, как выбраться из машины. Я повесила на лицо дежурную улыбку, так как волнение вновь охватило меня, и направилась к ним. Петрунька, увидев, что я подхожу, радостно осклабился.

– Знакомьтесь, – сказал он и пошел обратно к машине.

– Михаил Игнатьевич, – представился мужчина, приветливо на меня глядя. – А вас, дамочка, как звать-величать?

– Ольга Николаевна, – ответила я. – Наслышана о вашей кузнице.

– Да, мы настоящие художники, – немного хвастливо сказал Михаил Игнатьевич. – А ведь сейчас что? Все уже досыта наелись штамповкой, всем подавай эксклюзив! И это правильно! То, что с душой сделано, что в единичном экземпляре, имеет ни с чем не сравнимую ценность. И у нас заказов хоть отбавляй. А вы откуда, Оленька? – неожиданно ласково поинтересовался он.

– Из Москвы, – ответила я и улыбнулась.

– Далёконько, – вздохнул он. – С дороги-то, поди, голова тяжелая? Вы пока тут походите, подышите, разомнитесь, посмотрите, что есть, а потом побеседуем. Готовые вещи вон в той деревянной пристроечке с коньком на крыше. Там у нас что-то типа выставочного зала. В день-то не по одному приезжают, думали уже, что в деревне целесообразно свой магазинчик открыть. Да маета одна это! Помещение нужно, разрешение, ставку продавца, сами понимаете! Так что подторговываем прямо здесь, в кузне. Негласно, сами понимаете, Оленька, – добавил он и остро на меня глянул.

– Не волнуйтесь, Михаил Игнатьевич, я все поняла, – с улыбкой проговорила я. – Я частное лицо и хочу приобрести что-нибудь лично для себя.

– Вот и славненько, – обрадовался он и расплылся в улыбке.

Лучики морщин побежали от уголков его глаз. Зубы были крепкими и белыми.

«Сколько ему может быть лет? – машинально подумала я, глядя в его темно-карие блестящие глаза. – Тоже мне «дед Михей»!».

– А вот и наш подручный, – сказал он в этот момент. – Он вам все и покажет. Никитка! – громко позвал он. – Покажи наш товар приезжей дамочке.

Я обернулась и обмерла. К нам шел Ник. Я сразу узнала его, хотя это было довольно трудно. Черная курчавая бородка и усы неузнаваемо изменили его юношеское лицо. Волосы, обычно гладко зачесанные назад и блестящие от геля, выглядели спутанными. Их непослушные завитки падали ему на плечи, топорщились в разные стороны и напоминали львиную гриву. Ник был одет в старые кое-где порванные и прожженные брюки черно-серого цвета, стоптанные кирзовые сапоги и плотную черную футболку с длинным рукавом. На его шее болталась красная ситцевая косынка. В руках он держал брезентовые рукавицы.

Странно, что я не потеряла сознание и даже пыталась улыбаться. Ник смотрел в упор, словно не веря своим глазам. Я видела, что он начал кусать губы, с трудом справляясь с волнением.

– Никита, я пошел к малому горну, – сказал в этот момент Михаил Игнатьевич. – Ты тут сам разберешься. До свиданья, Оленька, – повернулся он ко мне.