ТАСС не уполномочен заявить… - Александра Стрельникова

«А сестрица-то моя — невеста уже!» — изумился Владимир.

Клавдия же, как глянула на братова друга, молодого бойца: грудь в медалях, глаза голубые, кудри русые, нос — чуть курносый. Акцент — чудной, но приятный, и имя диковинное — Ян. Глянула — краской залилась. И умопомрачилась. Сразу. С первого взгляда. Бывает.

А дом родительский — только одно название, что дом. Развалюха, к которой мужская рука столько лет не прикасалась. Сад, правда, большой, хороший, и яблоки уродились в то лето.

Время — голодное. Отца семейства все ждали еще, надеялись, хоть была бумага, что после битвы на Орловско-Курской дуге, он пропал без вести.

Кругом — разруха. Брат — хромой, неизвестно, когда нога заживет. А Клавка, только что окончившая семилетку, влюбилась. Да она, конечно, свои бы чувства скрывала, но, как поняла, что Ян скоро домой, в Сибирь свою, уедет, умопомрачилась еще больше.

Однажды, когда мать ушла на ночное дежурство в госпиталь, где она работала санитаркой, а брат в доме дремал, прокралась она тихонько в сад. Здесь Ян, чтобы никого не стеснять в небольшой избе, спал на свежем воздухе под яблоней. И сейчас боец крепко уснул на старой железной кровати под многолетним фруктовым деревом.

Подкралась юная Клавдия в ночной рубашечке к молодому бойцу — и юркнула в постель.

А когда тот, проснувшись, открыл глаза, прошептала со всей отчаянностью девичьей пылкости: «Если уедешь от нас — утоплюсь»…

Поляк вздрогнул, сел на кровати, беря в свои руки трясущиеся Клавдины ручонки, и понимая, что его и самого сейчас начнет трясти от неожиданности момента. Тем более, что днем он ловил на себе ласковые, искрометные и, в то же время, смущенные взгляды девушки. И от этих взглядов у него мутилось в голове.

— Так нельзя, — сказал молодой мужчина и продолжатель рода польских шляхтичей. — Я — гость в вашем доме. И старше тебя на десять лет. А из-за этой войны — старше, будто бы, на все двадцать. А ты… Ты такая юная, свежая, чистая паненка… Так — нельзя. Так — нехорошо…

— Скажи: нравлюсь я тебе или нет? — тая от осторожно-нежных интонаций поляка, а, особенно, от «паненки», спросила Клавдия.

— Нравишься… Очень, — выдохнул боец.

— Ну, тогда оставайся у нас. Или забери меня с собой в твою далекую Сибирь…

И счастливая от того, что «нравится», девушка резко подскочила с кровати, и, краснея от нахлынувшей смелости, быстро приподняла до самого горла вверх свою рубашку.

— Смотри и знай: никто, кроме тебя никогда этого не видел…

Поляк глянул на юные прелести, в долю секунды промелькнувшие в лунном свете летнего сада — и задохнулся. А Клавдия убежала.

Молодой боец долго еще смотрел на звездное небо, курил самокрутки, вздыхал, понимая, что жизнь его делает неожиданно крутой поворот. И ему уже не уснуть.

Днем с Володькой мастерили деревянные подпорки к дому, месили глину для укрепления стены, которая вот-вот могла рухнуть. Еще в перспективе надо было латать крышу. Основным работником был, конечно, Ян.

Клавдия сварила на обед пустые кислые щи (без мяса) и картошку. Позвала обедать брата и гостя. Сама, пунцовая вся, глаза опустила и вышла из кухни, не сев обедать вместе, как обычно.

— Чего это с ней сегодня? — удивился брат.

Фронтовой друг вздохнул и поведал ночную историю, утаив некоторые подробности о девичьей красе в лунном сиянии.

— Так, значит, «утоплюсь»? — усмехнулся Володька. — Так это ж равнозначно, что она в любви тебе первая призналась! Вроде, была только пацанкой, подумать только… А ты-то сам к ней как?

— Я бы женился, — вздохнул Ян. Но, ведь, твоя сестра так молода… Нас не распишут.

— Была бы любовь… Свадьбу сначала сыграем. А распишут через год. И когда вы приглядеться друг к другу успели? Я и не заметил.

— А когда тебе замечать было, когда ты всё к соседке бегаешь, — улыбнулся Ян.

— И то правда. У меня там дела посерьезней ваших приглядок-переглядок будут. Дела конкретные… Жениться надо, пока Катькины родители мне не накостыляли моими же костылями.

Владимир немного помолчал, подумал.

— Так. Значит, сразу две свадьбы играем через месяц. А чего канителиться? — и недавний фронтовик почесал за ухом. — Вот с хатой надо побыстрей заканчивать. Тебе с сестрой здесь жить, а я у Катьки буду, — заключил молодой мужчина, как о деле, уже окончательно решенном.

Вечером того же дня в дом наведались гости. Катька — рыжая, веснушчатая и бойкая, пришла вместе с родителями. Владимир поставил самовар. Пили чай с баранками и колотым сахаром. За столом сидели и Ян с Клавдией.

Владимир оповестил свою мать и Катькиных родителей, что через месяц — свадьба.

Мать жениха всплакнула, подумав о главе семьи, который не может порадоваться за взрослого сына.

Тут поднялся Ян и, смущаясь, попросил руки Клавдии, пообещав всегда любить и беречь свою будущую жену. Это стало для всех неожиданностью (кроме Владимира). Даже для пятнадцатилетней невесты.

Мать всплеснула руками. Но глянув на смутившуюся дочку, которая не убежала, а всё же усидела за столом, поняла, что за повседневными хлопотами проглядела, что дочка-то ее влюбилась. Вот те на… Да еще, какой видный жених за нее сватается. А она что? Она — не возражает. Сын — женится. Дочка — замуж выходит. Рановато, правда. А жизнь-то, какая сейчас? Мужиков война повыкосила. А мужская рука всегда в доме нужна.

— Ты гляди у меня, — пригрозила в тот же вечер мать дочери, когда гости разошлись. — Какой человек на тебя внимание обратил. Смотри у меня… Месяц до свадьбы надо подождать…

Да какой там месяц! Любовь, что эпидемия. Да и само лето так располагает к любви. Июльские душные ночи, ковш Большой Медведицы прямо над раскидистой яблоней белого налива, склонившей ветви над кроватью, где спал молодой поляк. Да спал ли? Ему, видавшему смерть в глаза, вздрагивающему во сне от разрывов несуществующих уже снарядов, так хотелось любви и счастья.

Поляк не спал. По ночам прислушивался. И ждал. Они продержались только неделю.

Душной звездной ночью девичья фигурка всё в той же простенькой ситцевой ночной сорочке замаячила у яблони белого налива.

— Пришла?

— Пришла, — только и смогла вымолвить ослепительно юная невеста.

И всё было в одном этом слове: и люблю, и ты мой первый и единственный… И на всю жизнь.

— Как же я тебя ждал…

Молодой поляк был не каменный и не железный. От волнения Ян порою нашептывал Клавдии польские слова, казавшиеся ей забавными и непонятными. И молчаливые звезды мерцали в темном небе, как немые стражи нарождающейся любви.

Когда после нескольких часов волна нахлынувших чувств немного поутихла, Янушка, как сразу стала называть его Клавдия, достал из-под кровати припасенную заранее плошку меда. Ее он выменял на местном рынке за шерстяной свитер, который должен был его согревать в далекой Сибири.