В плену - Лана Черная

Сорок дней. Теплый сентябрь уступает место ноябрю. Мир сбрасывает пестрые одежды, наряжается в белое. И редкие снежинки кружат в промозглом воздухе. Сорок дней, как не стало папы.

И все эти сорок дней со мной рядом был Марк.

Пока я сходила с ума от воспоминаний, он выслушивал мои истории. Ездил со мной в опустевший без папы дом, забирался на чердак и сидел часами, рассматривая старые альбомы. И тоже рассказывал. О том, как редко хвалил его отец, а мама, наоборот, называла самым лучшим. О том, как я стала частью его мира, стала той, о ком он мог заботиться вместо пропавшей сестры.

– У тебя была сестра? – изумлялась я, поражаясь собственным ярким эмоциям.

– Почему была? Она и сейчас есть. Только вот снова пропала, – и отчаяние горьким осадком.

– Катька, – догадалась, потрясенная. – Но как? Она же Вишневская и отчество… И Крис? – я не смогла озвучить предположения о неправильных отношениях Кати и Криса.

– Так сложилось, – отвечал Марк тихо, – что в детстве Катя некоторое время жила в приюте. Там ей дали ее имя и там же она познакомилась с Крисом. Они сдружились, а потом Крис вернул ее домой. И отец предложил ему войти в семью. Не сразу, но Крис согласился взять нашу фамилию и продолжить семейное дело.

– Но вы с Крисом называете друг друга братьями? Почему?

– Потому что так и есть.

Несмотря на то что Крис сделал, Марк считает его своим братом до сих пор. И это странно, потому что не простил, не отпустил прошлое. Но я не спрашивала его ни о чем. А он не тяготел к откровениям. Только возился со мной: гулял, пересматривал семейные альбомы, подставлял плечо для моих слез; искал, когда я заблудилась в парке и попала под дождь, и злился, когда нашел, а после ухаживал за мной, заболевшей воспалением легких. Он переживал за Катю, но оставался со мной. А Катю искал Крис.

Она пропала после девяти дней папе. Марк себе места не находил. Пытался помочь Крису, но тот сказал лишь, что сам разберется. Я видела его всего раз, но мне хватило, чтобы понять – он найдет Катю во что бы то ни стало. И он нашел через две недели в каком-то подвале, измученную и накачанную наркотиками. Я помню, как Марк переживал, что она не выкарабкается. Как я не находила себе места, готовая сорваться на поиски в любую минуту. Плакала и, кажется, даже разбила часы в гостиной. А Марк до сих пор ездит к Кате в больницу и злится каждый раз на Криса. Меня не пускает, хотя я просилась не единожды. Подслушивала его разговоры, пытаясь выяснить, где лежит Катя. Я не знала, что с ней, но понимала – ей плохо там. Ей некому помочь. И нет у нее никого. Крис и тот бросил.

О Крисе писала пресса: о его успешных сделках за границей, о его новом романе и скорой свадьбе. Марк сжигал газеты в камине, упорно пытаясь связаться с братом. Тот не отвечал. А я спрашиваю у Марка о Кате: как она, что с ней, где? И он все время пытается меня успокоить, что она сильная, выкарабкается. А меня от этого слова потряхивать начинает. Из чего она должна выкарабкаться? Что с ней сделали? Но ни один вопрос так и не нашел ответа.

От воспоминаний ноет затылок и хочется спрятать голову куда-нибудь, чтобы прекратить эту бесконечную стрелянину в черепной коробке. Закусив губу, вдыхаю морозный воздух и наблюдаю, как робкий ветер треплет шелковые лепестки алых роз, норовя сбросить их с мраморного надгробия. Сдувает с раскрасневшихся щек слезы, гладит спину. Нет, это не ветер. Я оборачиваюсь и оказываюсь в кольце сильных рук. Нос утыкается в пропахшее снегом и мужским парфюмом пальто. Такой родной запах, что я не сдерживаюсь – всхлипываю. Моя выдержка трещит по швам, и я тихо плачу.

Ловкие пальцы вынимают шпильки, распускают волосы.

– Вот так лучше, – хриплый голос над головой. – А то заковалась, как в броню.

Я отлепляюсь от мужской груди и смотрю на широкую ладонь, полную острых шпилек. А он сжимает их в кулак, замахивается и выбрасывает. Странно, но становится немного легче, и стрельба в затылке притихает. Как будто Марк сжал ее в кулаке и выбросил одним махом.