Реквием - Ульяна Соболева

Он стоял в нескольких метрах. Тоже возле своей машины. Смотрел на меня. Я сглотнула и тихо всхлипнула. Наверное, даже сама не услышала. В горле резко пересохло, и я полетела в пропасть на дикой скорости… даже уши начало закладывать. Я не понимала, что идут секунды… минуты, а я смотрю и не могу отвести взгляд, и он тоже смотрит. Глаза в глаза. Не изменился… Боже, почему он не изменился? Разве это честно? Разве так бывает? Почему он все такой же? Почему мне так же больно на него смотреть и в горле застряло рыдание? Почему у него глаза такие… родные. Не чужие. Какое, к черту, время… Все, как вчера. Все, как час или несколько минут назад, когда он уехал, и я больше не видела его. Нет прошлого. Ничего нет, и время стоит на месте. Неумолимо застыло и не двигалось. Застыло там, в том проклятом дне. Тринадцать лет прошло, а я застряла на их старте… как парализованная. Со стартовым пистолетом в руках… только пули в нем настоящие. Как в русской рулетке. Каждая может стать последней. Тринадцать, а не шесть. И у меня там теперь осталась последняя.

" — Как ты… Я не ожидала, — задыхаясь, путаясь пальцами в жестких черных волосах, запрокидывая голову и закатывая глаза, вдыхая его запах… Стаскивая с него свитер через голову.

— На час… между рейсами… Мммм, — жадно задирает платье, расстегивает пуговицы, ловит губы, прижимая к стене, — полчаса… любимая… у нас полчаса, и я такой голодный. Не ожидала, но ждала?

— Так мало, — жалобно всхлипнула, и знаю, что приехал не потому что голодный, не потому что меня проверяет. Приехал, потому что нужна, дико нужна. Тогда я именно так и думала. Уткнулся в мою шею и втянул в себя мой запах, глубоко, полной грудью. Болезненно потянуло низ живота. Чувствую, как приподнял за ягодицы, заставляя обвить торс ногами.

— Ждала… всегда… каждую секунду, — всхлипнула, когда взял. Быстро, в одежде у двери, сжимая грудь, кусая через материю платья соски, шею, скулы, снова губы. Жадно и дико. И меня уносит от страсти, от прикосновения пальцев, от торопливости.

— Очень мало, Лена… очень, — и к черту секундную стрелку. — Люблю тебя, — захлебываясь стонами, с ума схожу от его слов и от бешеных толчков внутри моего тела, — посмотри мне в глаза… Ленааа. Смотри мне в глаза."

И я смотрю, чувствуя, как мои глаза затуманиваются слезами. Его глаза — такие же карие. Светлые сейчас. Очень светлые… Бархатные, с поволокой. Тяжелый взгляд… нахмуренный, пристальный. Словно смотрит слегка исподлобья… Они такие глубокие… страшно, что уже не смогу отвести взгляд. Страшно, что увидела — и на дно потянуло. В тот же омут… Только теперь с камнем на шее. Как же больно, все внутри ломит, выворачивает наизнанку.

"Никогда не говори мне прощай. Ненавижу, — целую его в губы, поправляя платье, прижимаясь к нему всем телом, — останься, Андрей… останься, не уезжай.

— Не могу… надо мне, — целует руки, долго смотрит на мои пальцы, а потом снова набрасывается на губы, — Никогда не скажу… Ты мне веришь, любимая?

Радостно киваю и сама застегиваю его плащ, приглаживаю волосы, которые взъерошила, снова набросилась в поцелуе.

— Подожди… — полез в карман брюк, — черт… Значит, не сегодня. Оставил в машине.

— Через неделю приедешь? — целуя беспрерывно.

— Да… через неделю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Захлопнула за ним дверь и побежала к окну, чтобы проводить взглядом. А он там… внизу… сложил пальцы сердечком. Так смешно… Такой взрослый, грозный, под плащом оружие, костяшки сбиты в какой-то драке, и все эти сердечки. Но я именно за это и любила его. За контрасты. За то, что всегда был другим для меня".

Закурил, нахмурился, взгляд не отводит, а мне кажется, что слезы вот-вот потекут по щекам, проклятые. Отвела сама, посмотрела на небо. Значит, все же слишком хотела увидеть… Резко повернулась и снова от его взгляда вздрогнула, вроде на душе осень, как и на улице, и листья все давно опали… но на каких-то деревьях вдруг аномально набухли почки. Хочется сказать самой себе, что скоро зима и они погибнут.

— Мама.

Обернулась и увидела Карину. В душе что-то перевернулось… Снова бросила взгляд на Андрея, а он шагнул ко мне, и в этот момент остановился, сунул руку в карман, достал сотовый. Выдохнула облегченно или разочарованно.

— Карина, давай быстрее, — опять на него, уже с тревогой, говорит по сотовому, отвернулся, а я Карине на машину кивнула и, как только села за руль, тут же вдавила педаль газа. Сорвалась с места.

— Мам? Ты чего опять?

Я гнала на скорости минут пять, чувствуя, как они таки потекли по щекам… предательские слезы. Затормозила у обочины и разрыдалась, уткнувшись головой в руль.

— Мамочка. Ты чего? Кто там был? Мам?

Карина сильно прижалась ко мне всем телом.

— Маам… не плачь, хорошо? Не плачь, пожалуйста.

Посмотрела на дочь, вытирая слезы. Конечно, у него глаза не чужие — у нее точно такие же. Обняла ее, целуя макушку и, всхлипнув, сильно прижала к себе.

Мне, наверное, надо забрать Карину куда-нибудь, с ней уехать. К тетке не стоит — она не примет. Боится. Да оно и понятно, страх — это такое дело. Те, кто боятся, они как рабы, всегда опускают голову и глаза в пол, чтоб, не дай Бог, из толпы не выделиться, чтоб волной ударной не зацепило и резонансом не разнесло. Моя хата с краю — ничего не знаю. Тогда куда?

Я и сама не знала. Деньги есть. Надо будет — машину продам. Господи, да что я такое думаю. Он ведь найдет.