Потерять горизонт - Юлия Резник

Мне хочется верить. Так сильно, что от этого почти больно. Я обнимаю его, пряча лицо на груди. Он машинально крепче меня к себе прижимает. И так, вцепившись в его куртку, наполнив им свои легкие, согревшись его теплом, я чувствую себя действительно лучше.

— Хрен я тебя куда отпущу, Зима.

— Так я и не ухожу.

— Хотела! — ворчит, как дед! Тайком улыбаюсь.

— А ты? Когда-нибудь… хотел?

— Нет. Никогда. Ни разу.

Наш разговор прерывает Димка:

— Эй! Вы там скоро? Бать, шашлык сейчас превратится в угли!

Герман хмыкает, целует меня в висок и отстраняется.

— Идем. Из Димки повар так себе.

Я улыбаюсь. Натянуто, но искренне. Возвращаюсь к столу. Герман топает к мангалу. Вторая порция мяса была явно лишней. С другой стороны — до вечера еще далеко. Глядишь, и доедят.

Чтобы не заплыть жиром после такого сытного обеда, принимаемся играть в бадминтон. Но ветер с моря очень быстро ставит крест на наших планах. Запыхавшись, подлетаю к столу попить. Машинально беру телефон и подпрыгиваю от радости.

— Что там? — удивляется Герман.

— Сервиз! Наш сервиз уже на таможне! Юху…

— Не знал, что ты так фанатеешь по сервизам…

Ну да. Это мои тараканы. Вряд ли он поймет. Да и не надо ему. Достаточно того, что я сама знаю, насколько это важный знак.

Глава 17

Герман

Существует такое распространенное заблуждение — дескать, если ты стал выше по должности, значит, у тебя прибавилось власти. Хрен там. Чего у меня на самом деле прибавилось — так это ответственности и головняков, полностью исключающих право на ошибку.

Я приезжаю на базу, когда нормальные люди еще спят. Из-за обилия бетона и металла воздух здесь холодней, чем дома. Пахнет сыростью, океаном с примесью керосина, но именно это странное сочетание за годы, проведенные здесь, я успел полюбить даже больше, чем аромат кофе. Он и бодрит сильнее… Делаю поглубже вдох и захожу в контору.

Когда в штабе поднимается привычный утренний гул, я уже два часа как на ногах.

Хмыкнув, цепляюсь взглядом за доску с планом полетов и сразу понимаю, что сегодня будет веселее, чем хотелось бы. Вот мне бы туда, в небо. Но я по уши увяз в бумажках!

— Герман Всеволодович, у нас ЧП! — залетает с круглыми глазами дежурный.

По его перекошенному лицу сходу понимаю: это не учебная тревога, и не очередная накладка с гражданскими.

— Доложить по форме! — рявкаю, чтобы бедолага пришел в себя. Кажется, помогает. Сделав над собой усилие, Коровин как из пулемета строчит:

— Докладываю, товарищ генерал. По данным радиолокационного контроля, наше воздушное пространство нарушено. Объект зашел с моря, курс нестабильный.

Я подхватываюсь.

— Время обнаружения?

— Две минуты назад.

— Гражданские борта в этом квадрате есть?

— Никак нет. Но на всякий случай мы запросили дополнительное подтверждение.

Плохо. Когда нет ни одного внятного объяснения происходящему, по инструкции первым делом рассматривается самый стремный вариант.

— Что соседи? — бросаю через плечо.

— Запросили, — рапортует Нечаев.

— Поднимайте старшего смены ПВО, — говорю дежурному. — Немедленно. И связь с округом мне организуй по закрытому.

Я останавливаюсь у карты, гипнотизируя приближающийся красный маркер. Нервы натягиваются как канаты. Вот и первая проверка на вшивость, так?

— Объявляй режим повышенной готовности, — отдаю распоряжение. — Уведомить гражданскую авиацию.

В штабе вдруг становится тихо-тихо, хотя вроде все идет своим чередом. Каждый знает, что делать, и именно эта слаженность действий сейчас спасает.

Через минуту врывается офицер ПВО.

— Характеристики не совпадают с нашими бортами. На запросы не отвечает. Опознавание не проходит.

— Угроза?

— Пока оцениваем. Маневрирует, но не агрессивно.

Я киваю. Это самый мерзкий вариант. Когда непонятно — это намеренная провокация или случайная ошибка. Серое поле.

— Поднимайте перехват, — отвечаю, устало растирая глаза. — И берите на сопровождение. Дистанцию не сокращать. Любое резкое движение — только по моему приказу.

Я знаю, что сейчас параллельно на другом конце страны, в высоких кабинетах уже подобрались, ожидая моих решений. Такие вещи не проходят незамеченными. Сейчас мои действия рассматриваются под лупой. Так что если вдруг что…

— Связь с округом установлена, — докладывает Нечаев. — Ждут наш первичный рапорт.

— Давай!

Он кивает и уходит к телефону.

Я смотрю на часы. Секунды тянутся иначе. В голове мелькает тысяча мыслей, но они — фон. Порядок действий в таких ситуациях отработан до автоматизма.

— Гражданскую авиацию уведомили? — спрашиваю.

— Так точно. Ограничение по зоне введено. Рейсы перенаправляют.

Хорошо. Значит, если что, хотя бы с этой стороны все под контролем.

Объект тем временем делает разворот. Чуть ближе к границе. И тут же снова уходит.

— Проверьте еще раз метео, — приказываю. — Все, что может дать ложную картинку, исключить.

— Уже проверяем.

Я делаю глубокий вдох. Спокойней, генерал. Ты знаешь, что именно так и начинается та самая часть работы, о которой не пишут в красивых отчетах. Та, где любое неверное действие может стать поводом для международного скандала, а любое промедление — причиной какого-нибудь другого масштабного пиздеца.

— Герман Всеволодович, — осторожно подает голос дежурный, — округ спрашивает, готовы ли мы к принудительным мерам.

Я на секунду закрываю глаза. Да твою ж бабушку, а?!

— Ответ: готовы. Но, Гриша, никакой самодеятельности.

— Принял.

И тут приходит новый доклад.

— Объект вышел из зоны. Курс на удаление. Скорость увеличилась.

Я выпрямляюсь.

— Подтверждение?

— Два источника. Он определенно уходит.

Еще несколько секунд тишины.

— Проводите до границы, — говорю, — фиксируя все параметры. Отчеты — мне лично.

— Есть.

Напряжение спадает не сразу. Я опускаюсь на стул, только сейчас понимая, что все это время стоял, сжав кулаки.

— Связь с округом? — спрашиваю.

— Приняли информацию. Будут разбираться на своем уровне. Нам — ждать указаний и готовить полный отчет.

Я киваю. Вот теперь начинается самая длинная часть дня.

— Всем постам — режим повышенной боевой готовности, — приказываю. — Не расслабляемся.

Народ постепенно расходится по местам. Штаб снова наполняется звуками: шаги, голоса, телефоны. Обычная жизнь возвращается, будто