Линия судьбы - Наталья Рощина

Это был страх за сына, который в ближайшем будущем мог попасть в очень непростую ситуацию. Любовь Ивановна боролась с собой. Совесть не давала ей покоя, но все-таки проигрывала, отступала под мощной атакой материнской заботы о судьбе Гоши. Не для этого она растила его без отца, отдавая ему всю себя, посвящая ему всю свою жизнь без остатка, без единой мысли о собственной нерастраченной женской любви. Вся она сосредоточилась на Гоше. Он стал центром Вселенной для матери. Как же она может спокойно взирать на то, как сын шаг за шагом приближается к пропасти? Нужно было тактично и очень осторожно устеречь его от ошибки. Любовь Ивановна принадлежала к числу тех, кто считал, что не любую ошибку можно исправить. Поэтому гораздо важнее предотвратить ее. В глубине души она пока не знала, что говорить, что делать, и надеялась, что Ксения так или иначе сама поможет ей. Испытывая угрызения совести, Любовь Ивановна старалась не обращать на них внимания. Она успокаивала себя тем, что раньше относилась к Ксении прекрасно, никогда не думала о том, в какой семье выросла девочка, никогда не пыталась найти выгоду в предполагаемом союзе. Но сейчас все изменилось. А главное, Любови Ивановне казалось, что и Ксения чувствует то же самое. Она сама не желает продолжения. Ее нужно только подтолкнуть, может быть даже спровоцировать. Пожалуй так, она честная и бесхитростная. Она не сможет чувствовать себя обузой для любимого человека. Ксения сама найдет способ все остановить. Как было бы здорово прочесть ее мысли! Любовь Ивановна то и дело поглядывала на Ксению, замечая, как едва уловимо меняется у нее выражение лица, практически лишенного каких бы то ни было эмоций — маска, ни складок, ни морщинок. Но все же по задрожавшим губам, беспокойному взгляду, нервным пальцам, потирающим переносицу, Любовь Ивановна делала вывод о напряженной внутренней работе, которая изнуряла Ксению, — это было очевидно.

— Гоша, иди обедать! — Любовь Ивановна позвала сына, когда все было окончательно готово. Ей хотелось, чтобы он поскорее разбавил своим присутствием их молчаливую компанию. Любовь Ивановна никак не могла определиться с темой для разговора. Ее это тяготило, а Ксению, казалось, нет.

— Иду! — раздался голос Гоши. Потом чуть громче зазвучала музыка — любимые Ксенией мелодии из фильма «Шербурские зонтики».

— «Уезжаешь, милый, вспоминай меня…», — поставив локти на стол, подпела она, едва заслышав первые аккорды. Они уносили ее в романтику первой любви, первых поцелуев. И все это было связано с Гошей. Ксения не заметила, как первая за долгое время улыбка тронула ее губы. Этого никто не заметил. — Обожаю этот фильм, Катрин Денев, волшебная музыка.

— Да, замечательная картина и очень поучительная для молодежи всех поколений, — заметила Любовь Ивановна, раскладывая по тарелкам аппетитное рагу и тушеную курицу.

— Поучительная? — насторожилась Ксения. Она никогда не думала об этой истории, как о поучительной. Просто разбилась любовь двух совсем молодых, неопытных людей и некому было помочь. И вопрос о том, счастливы ли они друг без друга, остается открытым.

— Да, милая. Дети не всегда прислушиваются к тому, что советуют родители, а потом расплачиваются за это всю жизнь.

— Мне кажется, любовь и разбилась из-за того, что девушка согласилась с доводами матери. Они так любили друг друга, а победила меркантильность, недоверие, — медленно выговаривая слова, заметила Ксения.

— Настоящее чувство выдержало бы такое легкое испытание, как разлука.

— Легкое?

— Любовь имеет свойство сужать и растягивать временное пространство. Настоящая — сужает. Липовая — растягивает и теряется в нем, расплывшемся, полном страхов, отчаяния, — продолжала Любовь Ивановна, не замечая, как все больше напрягается Ксения. — Взрослым людям всегда виднее со стороны. Любовь слепа и порой эгоистична. Она очень странная — ласковая и жестокая, страстная и холодная, но всегда желанная.

— Для кого вы это сейчас говорите? — Ксения положила руки на колени и, выпрямив спину, вызывающе посмотрела на нее.

— Вы о чем? — усаживаясь напротив Ксении, спросил Гоша. Он успел заметить, как побледнело се и без того обескровленное, казавшееся безжизненной маской лицо. Бросив предостерегающий взгляд на мать, он быстро отломил кусочек хлеба и загремел вилкой по тарелке.

— Мы? Да так… — Любовь Ивановна недоуменно подняла брови, услышав непривычный шум. — О родительской прозорливости, об ошибках молодости, о любви.

— О любви?

— Да, а по-твоему, нам с Ксенией нельзя говорить на такую тему?

— Я не против, но почему у Ксении такое лицо? Ксюша, все в порядке?

— Как никогда, — постукивая вилкой по столу, ответила она.

— Ты что расшумелся? — Любовь Ивановна протянула Гоше хлеб.

— Я? — в свою очередь наигранно удивился Гоша и многозначительно посмотрел на Любовь Ивановну. — Это Ксения барабанит.

— Давайте обедать, — Любовь Ивановна взяла кусочек хлеба и замерла, увидев, что Ксения в упор смотрит на нее.

— Гоша, мама пытается обратить твое внимание на то, что советы родителей обычно предостерегают от неверных решений, — медленно произнесла Ксения, делая ударение на слове «твое». — Ты что-то не уловил с первого раза.

— Почему мое? — прожевывая, поинтересовался Гоша.

— Потому что я камнем могу повиснуть на твоей шее. Я потяну тебя на дно. Так что еще есть время подумать и освободиться от груза, который с годами будет становиться все тяжелее.

— Ксения, ты обижаешь и меня, и Гошу, — Любовь Ивановна развела руками. Она не хотела открыто признавать, что Ксения попала в точку. — За что, милая? За то, что мы пытаемся создать для тебя мир добра и спокойствия? Кажется, ты всегда была лишена этого, не так ли?

— Какая разница, чего я была лишена, если теперь я боюсь войти в собственную квартиру! — повысив голос, ответила Ксения. Она поднялась и подошла к окну, потом резко отшатнулась и, повернувшись, подкатила полные слез глаза к потолку. — Я никогда не смогу выйти на балкон, прикоснуться к перилам. Я не смогу смотреть вниз, боясь увидеть на асфальте его тело. Все мое детство прошло в страхе из-за него, но сейчас я испытываю жалость к отцу. До чего нужно себя довести, чтобы добровольно броситься вниз? Ведь он был в трезвом уме, не пьян.

— Не надо, Ксюша, — попросил Гоша.

— А мама… — не обращая на него внимания, продолжала Ксения. — Ее вещи в шкафу, вышивка в кресле, флакон духов, недочитанные журналы, тапочки… Декорации… Остались декорации к прошлой жизни.

— Ксения, милая, давай сейчас не будем об этом, — Гоша подошел и обнял ее за плечи. Она мягко повела ими, освобождаясь от прикосновения.

— А о чем мы будем? — вытирая слезы, спросила она. — Попытайся представить себе: о чем?

— О том, что пройдет время и все уляжется. О том, что здесь ты обретешь второй дом, — ответила за Гошу Любовь Ивановна. И увидела, как та качает головой. — Да не умею я читать твои мысли! Ответь что-нибудь вразумительное, ради бога!