Медовый месяц - Эми Дженкинс

– Можно тебя на пару слов?

Когда мы выходим, за спиной Дел появляется Флора, ее брови работают с повышенной нагрузкой, и они вдвоем утаскивают меня в сортир. Я походя удивляюсь тому, что все судьбоносные моменты в моей жизни происходят в сортире, а потом замечаю и у Деллы, и у Флоры пугающе серьезное выражение лица.

– Он нашелся, – говорит Делла. – Живой и невредимый.

Флора вытаскивает из сумки белую открытку с приглашением на свадьбу и протягивает мне.

– У тебя восемь часов, – говорит она категорическим тоном, как будто все сомнения ее вдруг оставили и наступило облегчение.

Я беру у нее приглашение и смотрю. У меня примерно восемь часов, чтобы воспользоваться им. Два незнакомых имени, калифорнийский адрес. Я снова читаю имена: «…свою дочь Черил за Александра Лайэла».

– Что это? – говорю я, чувствуя себя не в своей тарелке. Я просто-напросто напугана.

– Свадьба, для которой я устраивала фэншуй, – говорит Флора.

Я снова смотрю на карточку.

– Алекс, – говорю я.

– Это он, – говорит Флора. – Я встретила его в Лос-Анджелесе.

– Он сегодня женится?

Обе усиленно кивают.

– Но еще не женился?

Еще более энергичные кивки.

– И я тоже.

Неистовые движения головой.

– Так ты… его видела? – спрашиваю я у Флоры.

– Ну… да, – говорит она.

– Говорила с ним?

– Ну… да, – говорит она.

– О боже, – лепечу я, пытаясь осознать это. Наверное, я вся побелела, потому что Флора вдруг поворачивается к Делле и яростно лает:

– Не надо было говорить ей!

Делла лает в ответ:

– Этот человек – Любовь-Всей-Ее-Жизни! – вложив всю силу в последние четыре слова, а потом добавляет: – Я ведь рассказывала тебе про Уордурский мирный договор.

Уордурский мирный договор ознаменовал конец холодной войны между мной и Деллой. Холодная война началась в ту самую ночь, когда я застукала Деллу на танцплощадке «Ранчо любви» с Дэвидом. Дэвид уже был занесен в книгу моих любовных записей и числился в рубрике 6(c) – пропавшие, подраздел СЕ – сердцеед. Более того, в ту ночь на «Ранчо любви» чернила на этой записи только-только успели просохнуть.

Я просто перестала разговаривать с Дел – хотя мы жили тогда в одной двухкомнатной квартире. Ее предательство так поразило меня, что я буквально не могла вымолвить ни слова. Я говорила: «Это тебя», когда звонил телефон, и это, пожалуй, все.

Дел тоже ничего не говорила. Через несколько недель мы обе замкнулись в очень крепких раковинах. Я приготовилась к переезду, но и тогда мы ничего друг другу не сказали. После чего мы не виделись почти год. Легче было бы лишиться руки.

Потом однажды мы прошли мимо друг дружки на Уордур-стрит. И в ту мимолетную секунду, когда наши глаза встретились, мы обе не смогли скрыть радости. И пошли вместе пить кофе.

Я объяснила Дел, что, хотя мне было больно видеть ее с Дэвидом, больше всего меня ранило в этом предательстве то, что она не предупредила меня. А она сказала, что хотела оградить меня от боли. А я сказала, что эффект получился обратный.

В конце концов она пообещала, что отныне не будет ни от чего меня ограждать, а будет обо всем говорить. А я пообещала, что не буду дуться и молчать, а буду все объяснять. Мы скрепили договор рукопожатием и назвали его Уордурским мирным договором (за ним последовало Шеперд-Бушское соглашение, когда мы снова сняли квартиру на двоих).

– Уордурский мирный договор! – воскликнула Флора, толкнула Дел и приперла ее к раковине.

– Я тебя предупреждала, – сопротивлялась Дел. – Говорила, что нужно соблюдать осторожность, когда говоришь со мной. Ты меня вынудила.

– Мне пришлось рассказать Дел, – объяснила мне Флора, – что сказал вчера Алекс. Мне было нужно кому-то рассказать. Иначе я бы взорвалась!

Я видела, как нелегко ей пришлось. И ощутила в груди прилив любви.

– Что же он сказал? – спросила я, разнимая их.

– Он… Ну, в общем… Он говорил о… В общем… Я начну с самого начала…

– Стой, – вдруг сказала я, подняв вверх приглашение. – Вот что пришло мне в голову. Давай пресечем это в зародыше, а? – И разорвала открытку пополам.

Обе вытаращились на меня.

– Ну хорошо, – сказала я. – Ну хорошо, глупенькие мои неудачницы, что, по-вашему, мне следует сделать? Обмануть Эда?

– Обратный адрес на приглашении – это адрес Алекса, – торопливо выкрикнула Дел. Она очень внимательная.

– Правда? – сказала я и разорвала карточку на мелкие кусочки, после чего шагнула в кабинку и бросила их в унитаз. И спустила воду.

Обе смотрели на меня с выражением, которое я могу описать лишь как священный ужас.

– Серьезно, – сказала я, обернувшись к ним. – Больше никаких разговоров про Любовь-Всей-Моей-Жизни. Договорились?

Я сочла это самым подходящим моментом, чтобы удалиться со сцены.

– Ложная тревога, – сказала я регистратору, приплыв обратно на свое место рядом с Эдом, тютелька в тютельку. Ну, мне хотелось думать, что это так. Вероятно, я была немного взволнована, и, даже если приплыла, кому-то, наверное, показалось, что приковыляла. Чертов наряд русалки!

Платье было серебристо-голубовато-зеленое, вроде чешуи, и при ходьбе переливалось. Корсаж был, пожалуй, тесен, а юбка сначала слегка расширялась, как песочные часы, а потом сужалась у лодыжек и имела небольшой шлейф в виде рыбьего хвоста.

Звучит отвратительно? Но отвратительным платье не было. Для меня оно было прекраснейшим в мире. Но из-за него я едва ковыляла.

Подняв голову, я обратила внимание на то, что Эд уже не кажется мне чужим. Он был мне близок, рядом с ним было спокойно, потому что это был Эд. И более того – он не сердился, он улыбался.

– Извини, – сказала я.

– Сколько угодно, – ответил он и взял меня за руку.

Я подумала, что буду вечно любить его за это. Мой милый надежный утес во время шторма.

Когда дело дошло до клятв, я поняла, что нелепая интерлюдия в женском туалете очень даже пригодилась.

Там, где было смятение, теперь царила абсолютное спокойствие.

Там, где я только что пыталась сохранить подспудное знание, теперь царило стремление изгнать иронию и покончить со всем сразу и напрямик. Там, где раньше я думала, что заплачу слезами, какие бывают у меня, когда я смотрю «Дети дороги», где Дженни Эгаттер кричит «папа!» и в замедленной съемке бежит по дымной платформе с протянутыми руками… то есть заплачу сентиментальными слезами, – теперь мне глаза щипали самые настоящие слезы.

Я решила, что если уж сделаю это, то сделаю как следует. Ради Эда. Ради себя.