Опороченная Лукреция - Виктория Холт

Он вдруг рассмеялся.

– Прежде чем я тебя покину, – сказал он, – ты станешь такой же веселой, как и прежде.

– Я слышала, ты собираешься провести здесь всего одну ночь.

– Это ничего не значит. Все равно до моего отъезда ты перестанешь думать о своем супруге. Прекрати думать о нем, Лукреция. Прекрати сейчас же.

Она отвернулась.

– Чезаре, – сказала она, – тебе меня не понять. Он сменил тему.

– Я прикажу подать ужин прямо сюда… в эту комнату призраков. Мы будем ужинать вдвоем – ты и я. Что ты на это скажешь?

– Все лучше, чем сидеть за столом с твоими слугами. Он принялся ходить из угла в угол.

– Не такой я представлял себе нашу встречу… мне-то казалось – ты обрадуешься… споешь что-нибудь для меня и моих подчиненных… подаришь нам веселый, счастливый вечер, о котором мы вспоминали бы, идя на бой с врагами!

– Чезаре, для веселья у меня нет никакого настроения. Тогда он подошел к ней и взял за плечи.

– И все-таки, клянусь, до моего отъезда твое настроение изменится.

Лукреция стояла, не отворачивая лица от брата. Она думала: прежде я испугалась бы его в таком состоянии духа; теперь мне уже все равно. Умер Альфонсо, мой супруг и любовник. А если он умер, то мне нет никакого дела до того, что случится со мной.

В комнате накрыли небольшой стол. Для Чезаре поставили серебряные блюда, для Лукреции – глиняные. Чезаре нахмурился и позвал слугу.

– Это что такое? Почему из этого должна есть твоя госпожа?

Слуга задрожал от страха.

– Если так угодно благородному господину, мадонна Лукреция желает в знак ее вдовства питаться из глиняной посуды.

– Безобразие, – сказал Чезаре. Лукреция обратилась к слуге.

– Оставь эти блюда. Пока не кончится траур по моему супругу, я буду есть только с глиняной посуды.

– Дорогая сестра, ты не будешь есть с глиняной посуды, покуда с тобой за столом сижу я.

– Чезаре, я вдова. Мне положено соблюдать траурные обычаи.

– Эти обычаи положено соблюдать, когда существуют причины для траура, – сказал Чезаре.

Он снова позвал слугу.

– Еще один серебряный прибор, – с улыбкой скомандовал он.

И на столе появилось еще одно серебряное блюдо.

Какая разница? – подумала Лукреция. Теперь уже ничего не имело значения. Разве траурные обычаи могли вернуть Альфонсо? Разве ему станет хуже, если она поест с серебряной посуды?

К ужину Лукреция почти не притронулась.

– Не удивительно, что ты так похудела, – сказал Чезаре. – Увы, у меня не будет ни одного доброго известия для нашего отца.

– Прошу тебя, не расстраивай его рассказами о моем плохом самочувствии.

– А я прошу тебя воспрянуть духом! Подумай о своем здоровье! Сколько можно раскисать в этом унылом месте?

– Для меня оно не хуже, чем любое другое.

– Лукреция, оставь свой бесполезный траур. Этот парень умер. Его уже не вернуть. Понимаешь – не вернуть! Поэтому я требую, чтобы ты поела. Ну, давай… у вас здесь превосходные повара. Я приказываю тебе – ешь! Учти, я буду настаивать до тех пор, пока ты не научишься послушанию.

– Я уже вышла из того возраста, когда меня кормили с ложечки, – сказала она.

И подумала: Господи, как давно это было! Она даже испугалась – будто призрак убитого Джованни вдруг появился в этой комнате и встал у стола, рядом с призраком Альфонсо.

Но если их тени и впрямь потревожили ее, Чезаре ничуть не обеспокоился. Он убил ее супруга и их брата – и не испытывал ни малейших угрызений совести. Когда Чезаре было необходимо избавиться от людей, он от них избавлялся. А когда они исчезали – переставал о них думать.

– Тогда представим, что ты в детской, – сказал он. Она посмотрела ему в глаза.

– Тогда здесь был бы Джованни.

– Бывали счастливые дни, – возразил он, – когда за столом сидели только ты и я. Давай вообразим, что сейчас – один из таких дней.

– Я не могу! – неожиданно закричала она. – Не могу! Когда я думаю о детской, то все равно вспоминаю Джованни, – так же, как все остальное время вспоминаю Альфонсо!

– Лукреция, ты ведешь себя, как какая-то истеричка. А это вовсе не то, что мне требуется от тебя. Давай, Лукреция, будешь моей нежной сестрой. Я здесь – я, Чезаре. Я спешил к тебе с одной-единственной целью – заставить тебя забыть о твоем трауре. И сейчас… ты начнешь с того, что будешь есть ужин и пить со мной вино. Ну же, Лукреция, стань снова моей нежной и любящей сестренкой.

Внезапно он улыбнулся, заговорил о ее прежней любви к нему, и она ненадолго забыла о том, что его руки были обагрены кровью Альфонсо, – а потом удивилась тому, что могла забыть об этом.

Под его пристальным взглядом Лукреция принялась за еду. Кое-как ей удалось запихнуть в рот и проглотить содержимое серебряного блюда.

Он наполнил кубки вином и поднял один из них.

– За тебя, моя любовь! За твое будущее! Пусть оно будет счастливым и славным.

– И за тебя, брат.

– Итак, за наше с тобой будущее – ведь оно у нас одно на двоих.

Он встал из-за стола, подошел к ней. Затем взял ее за плечи и привлек к себе.

Она подумала: он – величайший человек Италии. Когда-нибудь это все признают. И он – мой любящий брат… что бы ни делал с другими. Разве я могу не любить его… что бы он ни делал со мной?

Прежние чары уже начали овладевать ею, и они оба это понимали. Чезаре был доволен – он решил, что сегодня ночью проведет ее по шаткому мостику, соединяющему прошлое и будущее, а когда она будет спасена, он заставит ее оглянуться назад и увидеть, что прошлое так же туманно и призрачно, как гора Витебро за окном замка Непи.

После ужина они беседовали за столом.

Чезаре желал, чтобы Лукреция вернулась в Рим. Здесь ей не место, говорил он. Она молода – всего лишь двадцать лет – неужели же собирается всю жизнь проливать слезы над тем, чему не суждено было быть?

– Я бы хотела остаться здесь еще на какое-то время, – сказала она. – Здесь я наслаждаюсь одиночеством.

– Одиночество! Ты создана для компании. Возвращайся в Рим. Наш отец скучает без тебя.

– Ему не нравится видеть меня в трауре.

– Ну так избавься от траура! Он желает радоваться твоему хорошему настроению.

– Увы, это ему не удастся. А потому я останусь там, где смогу по-прежнему предаваться своему горю.

– Вызванному смертью какого-то ничтожества? Она встала из-за стола.

– Я не буду слушать такие слова. Он тоже встал и загородил ей дорогу.