Потерянные сердца - Эми Хармон

Мальчишки тоже заботятся о нем. Кажется, будто он всегда был нашим братом и с нетерпением ждал своего часа где-то в трансценденции, чтобы стать членом семейства Мэй, и теперь, когда он с нами, мы уже не помним, как жили без него. Он улыбчивый – мама говорит, что я тоже рано начала улыбаться, – такой любопытный и ясноглазый, дергает ножками и шевелит губами, когда мы говорим с ним, как будто пытается нам отвечать. Уэбб часто сидит, наклонившись над его личиком, и ведет с ним длинные односторонние беседы, рассказывая о мулах, лошадях и Калифорнии, а Ульф как будто все впитывает.

И все же, даже будучи милым и хорошим, он никак не желает успокаиваться по ночам. Может, виновата постоянная качка, которая убаюкивает его днем, но, когда приходит время ложиться спать, нам с мамой приходится по очереди гулять с ним, чтобы он не перебудил весь караван.

Иногда по ночам я иду туда, где Джон охраняет животных – он всегда сторожит в первую смену, – и сажусь рядом с ним, позволяя Ульфу капризничать там, где его никто не услышит, а мы тем временем говорим о звездах или о чем-нибудь простом. Джон научил меня некоторым словам на пауни. Он не называет малыша Ульфом, хотя сам придумал это имя. Он зовет его Скиди – на пауни это значит «волк». Волков здесь много. Мы уже замечали следы присутствия бизонов: их лепешки и побелевшие черепа, разбросанные по песчаным склонам; но самые частые гости все равно волки. Они прячутся среди скал и следуют за нами по колее, и маме все время снится, что они утащат Ульфа.

Однажды ночью я засыпаю от усталости, опустившись на траву с Ульфом на руках, а просыпаюсь без него. В первую секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько проспала, и не помню, был ли со мной Ульф. Я вскакиваю, замечаю, что у меня на плечах накинуто одеяло Джона, а потом вижу его силуэт на фоне синеватой темноты. Я уже готова закричать, словно очутившись в маминых кошмарах, но потом замечаю очертания головы малыша, прижатой к плечу Джона. Звуки, которые издает Ульф, тонут в мычании коров и ночных шорохах. Джон расхаживает взад-вперед, разговаривая с малышом на непонятном мне языке, показывая на небо и на коров, на луну и на мулов, и меня переполняют восторг и благодарность.

Джон осторожен. Он мало говорит, а отдыхает и того меньше. Может, его немногословность связана с усталостью, которую несут с собой длинные дни и краткий сон. Я не знаю, находит ли он такое же утешение в моем обществе, как я в его, но, по-моему, да. Его присутствие не только успокаивает меня. Я чувствую восхищение, нежность и желание повсюду следовать за ним. Я хочу слышать его мысли. Хочу смотреть на него.

Джон не прикасается ко мне. Не берет за руку и сидит слишком далеко. С того дня в палатке, когда он сказал, что я прекрасна, Джон ничего не говорил о своих чувствах ко мне, и я могу лишь предположить, что эти полные восхищения слова были бредом, вызванным горячкой. Но когда я ищу его общества, он не просит меня уйти, а глубокой ночью, когда весь лагерь затихает, мы разговариваем. И пусть мы не говорим о любви и совместной жизни, я все равно счастлива. Я знаю, неправильно радоваться, пока Уоррен и Эмельда страдают в одиночестве, а мама падает с ног от усталости. Но Джон делает меня счастливой, как и малыш Ульф, а счастье придает сил.

– Сколько тебе лет, Джон? – спрашиваю я у него однажды ночью.

– Не знаю. Наверное, двадцать пять или двадцать шесть.

– Наверное? Ты не знаешь, когда родился?

– Нет.

– Даже времени года не знаешь? Твоя мать тебе совсем ничего не рассказывала?

– Думаю, зимой. Тогда лежал снег. Она сказала, что когда встала с постели после родов, то увидела одинокую цепочку следов вокруг дома. Это были странные следы, как будто кто-то надел на ноги разную обувь, и неглубокие, хотя сугробы доходили ей до колена. Она немного прошла по следу, но потом он оборвался.

Он задумчиво замолкает.

– Кто же это был? – не отстаю я.

– Она так и не узнала, но так я получил свое имя.

– Две Ноги. Питку Асу. – Я тренировалась.

– Да.

– Расскажи мне о ней, – прошу я.

– Я почти ничего не помню, – тихо отвечает он.

– Как ее звали?

– Отец называл ее Мэри. И белые люди, у которых она работала, тоже.

– Сын Марии, что ходил по воде, – шепчу я, вспоминая мамин сон.

– В племени ее называли Танцующие Ноги. Так что можно сказать… что мне досталась половина ее имени.

– А почему Танцующие Ноги?

– Как-то раз в детстве она села слишком близко к костру, и край ее одеяла загорелся от искры. Вместо того чтобы закричать и отбросить одеяло, она затоптала пламя ногами.

– Будто в танце.

– Да. Большинство имен появляются именно так. Некоторые дети получают имя уже подростками.

– Но у тебя оно было сразу, – говорю я.

– Да, у меня было.

– Ты на нее похож?

– Не знаю. Я почти не помню ее лица. – Джон беспомощно разводит руками. – Наверное, нет. Я похож на отца. Он никогда не сомневался, что я его сын. Но… наверное, губы у меня как у нее. Она редко улыбалась, но в такие моменты один уголок поднимался выше, чем другой. У нее была кривая улыбка.

Мне хочется выпытать больше деталей, чтобы создать ее образ в своем воображении и перенести на бумагу, но я сдерживаюсь, позволяя ему молча смотреть на небо и копаться в воспоминаниях.

– У нее были густые волосы… Не коса, а целый канат. Или, может, это мне так казалось, потому что я сам был маленьким. Я вставал у нее за спиной и запускал в них руку, будто в гриву пони, и представлял, что скачу верхом. Иногда она катала меня на спине, но чаще просто сидела, скрестив ноги и положив руки на колени, слегка наклонившись, чтобы я мог прислониться к ней и взяться за волосы. Порой она так и засыпала, пока я воображал себя всадником. Тогда я забирался к ней на колени и тоже засыпал.

Когда я дарю ему рисунок, на котором индейская девушка дремлет, маленький мальчик стоит у нее за спиной и держится за волосы, а поверх всей этой сцены выведены смутные очертания лошади, Джон ничего не говорит, но, тяжело сглотнув, сворачивает рисунок и кладет к тем, что я нарисовала для него раньше. Они хранятся в куске материи, вымоченной в льняном масле и высушенной, чтобы защитить листы от влаги. Подняв взгляд и заметив, что я слежу за ним, Джон улыбается мне кривой улыбкой, как у его мамы.