Преследуемый Зверем Братвы - Джаггер Коул

— Федор не был тем человеком, от которого я тебя освободил. — Костя поджимает губы.

— Ты прав, это не так, — огрызаюсь я. — Он был хуже. По крайней мере, в случае с Богданом оскорбления и все дерьмо были прямо на поверхности. Федор использовал тебя, Костя. Он сделал из тебя бойца и солдата, чтобы…

— Сделать меня мужчиной! — рычит он.

— Или использовать тебя как гребаное пушечное мясо! Как щит!

С рычанием он соскальзывает с кровати и встает. Он ходит по комнате, сердито глядя на меня и стиснув зубы.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Нина. Он был суровым человеком, но жизнь сурова. — Он поворачивается, ухмыляясь. — Возможно, ты забыла об этом за своей богатой и привилегированной жизнью за банкетным столом Кащенко.

У меня отвисает челюсть.

— Забыла? — Я шиплю. — Я забыла, как холоден и жесток мир? Я усмехаюсь и отворачиваюсь от него, вставая с кровати. Я показываю большим пальцем через плечо на рельефные шрамы, пересекающие мою спину, прежде чем смотрю на него через плечо.

— Похоже на то, что я, блядь, забыла, Костя?! Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь смогу это забыть?!

Он молчит. Он сжал челюсти. Его глаза впиваются в мои.

— Мне очень жаль, Нина.

— Да, всем жаль, — бормочу я.

— Это не меняет того, что Федор при всех своих недостатках был мне как отец, и мне, и Дмитрию. И твоя семья, Николай, выстрелила ему в…

— Николай-его сын, — огрызаюсь я.

Костя замирает. Его взгляд становится жестким, а челюсти сжимаются. Я сглатываю и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты не знал этой части, не так ли?

С минуту он молчит.

— Нет, он…

— Была студентка-медик, подрабатывала официанткой в московском клубе, чтобы платить за обучение. Федор затащил ее в ванную и набросился на нее, прежде чем выбить из нее все дерьмо. Она была матерью Николая.

Лицо Кости бледнеет, морщины становятся глубже.

— Это не…

— Да, это так, — хрипло шепчу я. — Федор тоже был отцом Льва. Вы знали об этом?

Огромный русский моргает и шатается на ногах. Он отшатывается на шаг и тяжело опускается на стул.

— Я… — он хмурится. — Нет, он…

— Да, был, — тихо шепчу я. — Пока он не вышвырнул Льва на улицу Санкт-Петербурга, когда ему было одиннадцать. Я думаю, если вы посчитаете, то обнаружите, что это было незадолго до того, как он появился в Москве в поисках новых молодых парней, которых можно было бы превратить в головорезов для собственной выгоды.

Костя молчит. Но его челюсти скрипят и яростно сжимаются. Его глаза жарко впиваются в пол.

— Мне жаль, что ты потерял кого-то, кто что-то значил для тебя, Костя, — мягко говорю я. — Так и есть. Но я знаю этого человека по обломкам, которые он оставил, по разорванным жизням, которые он оставил людям, которые мне небезразличны.

Костя медленно дышит, сжимая кулаки.

— Как вы оказались в тюрьме?

— Осторожнее, Нина, — рычит он, резко смотрит на меня.

— Расскажи мне.

Он отводит взгляд.

— Неудачная работа.

— Работа, которую устроил Федор.

— Да, — огрызается он. — Он, Дмитрий и я. На почте было полно пустых денежных лекал. Вот только она провалилась, и…

Его лицо морщится, и он рычит в пол. Я делаю шаг к нему.

— Что случилось с Дмитрием? — Мягко говорю я.

— Он мертв. — У Кости сжимается горло. Я вижу, как в его глазах бушует битва, война между верностью и реальностью. У меня была эта война. Я участвовал в этих битвах. Я все еще сражаюсь в этих битвах, даже после смерти Богдана.

— Каким образом?

— Работа на почте, — огрызается он. — В него стреляли, и он умер.

Я сглатываю.

— А Федор? Как тебя поймали, и он…

— Потому что это то, что делает семья! — он рычит. Его глаза встречаются с моими. Ярость, боль и агония пылают огнем на его лице. Душевные муки жизни, проведенной в страданиях и жестоком обращении.

Я вижу это ясно, как божий день, потому что вижу это в зеркале каждый раз, когда смотрю в него.

Я продолжаю идти к нему, закусив губу.

— Костя…

— Нет, Нина, — рычит он, резко вставая. Он качает головой. — Нет…

— Дмитрий не был твоей виной, Костя, — шепчу я.

— Прекрати это.

— Федор тебя обманул. Он играл на том, что у тебя нет отца, что ты отчаянно нуждаешься в семье…

— Ты ничего не понимаешь в том, что говоришь!..

— Ни хрена себе, я не знаю?!! — Кричу я в ответ. Блять, я знаю!

Плечи Кости вздымаются. Его грудь поднимается и опускается, когда он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Его глаза полны ярости, но в то же время и боли. И когда он смотрит на меня, я вижу трещины, пробивающиеся сквозь броню.

— Нина…

— Дело пошло плохо, и человек, которого ты называешь отцом, продал тебя на хрен, Костя. Что бы спасти себя. Он позволил тебе расстаться с жизнью, чтобы остаться свободным.

Его глаза плотно закрываются. Он крепко сжимает зубы.

— Ты знаешь, что случилось с Федором после того, как ты попал в тюрьму?

Копать глубоко-это часть моей работы, работая на брата. И после того, что случилось с Федором, именно это я и сделала. Я так и не узнала о Дмитрии и Косте. Но я знаю об Анатолии и Кирилле.

— Нина…

— Он нашел еще двух мальчиков в другом приюте.

Костина рука сжимается в кулак.

— Анатолий и Кирилл, они были большими, как и ты. Федор учил их драться в боксерских поединках.

Когда я вижу, как вытягивается его лицо, я понимаю, что задела его за живое. Я знаю, как это больно, и мне кажется, что этот нож тоже режет меня, когда я делаю это. Но он должен знать. Он должен понять, как я наконец поняла насчет Богдана.

— Кирилл погиб в одном из таких боев. Ему было одиннадцать, Косте. Одиннадцать.

— Пожалуйста, — шипит он.

— Анатолий сдался за перестрелку, во время которой его даже не было в Москве. Но это же Москва, так что полиции было наплевать. Он попал в тюрьму и погиб во время беспорядков.

Я подхожу ближе к Косте, который дрожит, его челюсти сжаты так сильно, что я беспокоюсь за его зубы.

— Я знаю войну в твоем сердце, Костя, — шепчу я. — Я знаю газлайтинг, и всю чушь, и ложь, и чувство, что тебе нужно держаться за что-то гнилое, потому что "это то, что делает семья". Но это чушь собачья, — шиплю я. — Теперь у меня есть семья. Я знаю, что значит любить и быть любимым, уважать и быть уважаемым в ответ.