Царствуй во мне - Наталья Ратобор

* * *

По палатам прифронтового госпиталя как обычно распределяли прибывшую партию раненых. Новенькая, только что переведенная из тыловой санчасти, медсестра Варвара Чернышова притихла, напряженно вглядываясь в глубь зала: она узнала своего знакомого незнакомца из газетной статьи. Варя давно затвердила его имя – Шевцов Валерий Валерьянович. Старшая медицинская сестра забеспокоилась:

– Что ты как к месту примерзла? Что стряслось? Из родственников кто-то здесь?

Варвара вымолвила с подавленным вздохом, указывая на скорченный от боли торс Шевцова:

– Там доставили раненого… мучается… жалко!

– Тьфу на тебя, дуреха. Мало ты еще увечий видала, чувствительная больно.

– Лицо необычное: геройское, благородное. И красивый тоже.

Старшая сестра в сердцах повысила голос:

– Варвара Николаевна, примите поднос с медикаментами и займитесь своими служебными обязанностями. Прошу не отвлекаться на «красивые» лица во время работы.

И ворчливо добавила, обращаясь к перестилающей постель пожилой санитарке с выбеленными стиркой пухлыми руками со вздутыми венозными прожилками:

– Пигалица – от горшка два вершка, а туда же. Только любовью и грезят. Фифы. Только бы хвостом крутить.

* * *

Светлокудрая, приветливая София Валерьяновна и мохноногий с объемным брюшком Зиновий Андреевич растили двух ветреных сорванцов, вздумавших в начале войны убыть военными эшелонами на линию фронта. Нерасторопных барчуков благополучно выловили и отправили к маменьке с папенькой. В виде исключения отродясь не поротые чада были высечены и оставлены на неделю без сладкого. Вздыхающая матушка передавала им пирожные контрабандой, пряча под сухарями.

Несмотря на довольно нелепую внешность, Зюзя был довольно строгим и требовательным отцом. Застигнув своих чад за изготовлением бомбы для немецкого консула, он выкинул обнаруженные принадлежности и взашей выпроводил студента, обучающего драгоценных недорослей, среди прочего, географии и химии.

Впрочем, скоро отпрыски утратили интерес к идее героического побега. На шестой месяц войны вести с фронта вызывали недоумение, а после и вовсе – раздражение и апатию. Точно отрицая досадный факт войны, семья вернулась к прежней жизни и все реже заглядывала в газетные военные рубрики.

Сегодня Зиновий Андреевич сделал исключение, подробно просматривая еженедельник, – и вот, пожалуйста!

– Соня! Никак наш Валерий ранение получил.

София Валерьяновна бросила укрывать кофейник чайною бабой:

– Надеюсь, ты не всерьез?

– Отчего же. На, взгляни.

– Что ж это… Отцу нельзя… Еще не выдержит.

– Наоборот! Имеет право. И должен поддержать Лерика в сложный момент. Пойми: отец – старая гвардия, стало быть, крепче кремня. Вели подать бумагу. Сейчас напишем.

* * *

Определив Шевцова на ржавую кровать с заскорузлым, засаленным матрасом, вероятно, набитым слежавшейся соломой, медсестра вколола двойную дозу морфия и предупредила о предстоящем хирургическом вмешательстве. Шевцов занимал одну из больничных кушеток, выстроившихся бесконечными тесными рядами. Никакой приватности.

Время текло инквизиторски вяло. Наконец Шевцова вызвали в операционную, укололи морфином, дали втянуть кокаину – и велели терпеть. Под скальпелем Шевцов выпучивал глаза, стиснув рот. Хрипы потоком извергались наружу. Хирург, не отвлекаясь от работы, деловито покрикивал, чтобы терпел и не дергался.

Окончив истязание, его снова отослали в палату. Шевцов затребовал еще одну дозу морфина и отключился. Ему мерещилась Дворцовая набережная. Их взвод торжественно марширует под щелкающим по ветру бело-сине-красным флагом. Здоровое, мощное счастье их молодости солнечными бликами отражается в окнах; раскатистое «ура» заполняет пространство. Милые барышни сверкают в толпе радостными улыбками. Незабвенные дни юнкерских сборов. Валерий Валерьянович медлил открывать глаза – не хотелось возвращаться в неприглядную действительность.

Стоя в ногах кровати, его созерцало милое, юное создание в медицинской форме. Дружеская улыбка раздвинула потрескавшиеся губы Шевцова:

– Хорош Квазимодо?

Варя прыснула и, забавно смутившись, быстро отошла.

* * *

Каждый день Шевцов неукоснительно отправлялся в процедурную на перевязку. Медсестра усердно промачивала марлю водою – и все равно приставшая к ране повязка отдиралась с жестокой болью. Шевцов молча корчился, не желая терять достоинство.

– Терпеливый какой, богатырь, – беззлобно подначивала сестричка.

Боль и кровь были для нее обыденностью.

Шевцова сестрички ублажали: раздобыли удобный матрас с приличными простынями, самые мягкие полотенца, не пропускали уколы обезболивающего. Начинали с него раздачу пищи и первым вызывали на процедуры. Шевцов воспринимал даруемое ему предпочтение с непроницаемым спокойствием, оставаясь по сути глубоко безразличным. Со времени расставания с Лизой всякий намек на нежные чувства вызывал у него чувство сильного отторжения.

Возвращаясь в палату, Шевцов укладывался на кровать и мысленно прокручивал в голове: где допустили ошибку в стабилизации линии фронта? Какие подразделения и орудия нужно было расположить по-другому? Рана ныла, Шевцов отмахивался от нарастающей муки, пока Варвара не приносила шприц с морфием. Он ждал ее появления, как освобождения, позволяющего отвлечься от изнуряющей боли.

Имея отличную память, Шевцов в деталях мог представить себе отмеченную на карте диспозицию русских сил и сопоставить ее с реальным положением дел. Наскучив разбором так и не осуществившихся планов, Шевцов принимался складывать стихи. Сперва выходило несуразно, но со временем строчки обрели гармонию, заструились ручьем, даруя отдохновение от непрерывных мыслей о войне.

* * *

– Приговариваются к расстрелу… – саднящий гриппозный голос капитана Дружного чуть дрогнул.

Слушавшие приговор хмурые люди реагировали по-разному. Широкоусый ополченец с Питерской верфи ожесточенно сплюнул под ноги; вольноопределяющийся вечный студент заплакал, ненавидя себя за глупейшие слезы; мобилизованный деревенский лапоть повалился на колени, неистово крестясь; смуглый плосколицый бурят заозирался, пытаясь прочесть по лицам, что происходит: он не вполне понимал по-русски.

Военно-полевой суд определил вину пойманных дезертиров, особенно уделяя внимание отягчающему обстоятельству: солдаты захватили оружие – винтовки, так необходимые фронту. Приговор поспешно привели в исполнение. На этот раз труды агитатора Бориса Емельянова по расшатыванию армии и распространению с дезертирами революционных идей пропали даром.

* * *

Доставили письма, и Шевцов нетерпеливо повернул голову – так и есть, письмо от отца. Тот пытался поддержать, как умел: уверял, что мужчинам уместны шрамы и что он, безусловно, гордится храбрецом-сыном. Валерьяну Валерьевичу довелось поучаствовать в комитете по финансированию заказа на изготовление мыла для фронта, о чем он и сообщил. В церкви они каждый день служат панихиды по павшим и молебны о здравии воинства: держитесь, мол. «Боевой отец», – улыбнулся Валерий. Знакомый почерк навеял воспоминания о семье и Петербурге. Будто дома побывал.

– Письмо получили? – полюбопытствовала Варвара.

Шевцов был замкнутым – мужчиной, недолюбливавшим посторонние взгляды через плечо, но сегодня его потянуло поделиться впечатлениями с доброжелательным собеседником. Полная детского сочувствия маленькая Варя замечательно к тому располагала.

– От отца. Давно не виделись. Он в Гатчине – городок такой