Самая длинная ночь - Сандра Мэй

– Я их обожаю. Здесь, в деревне, что ни человек, то легенда. Анри воевал в Сопротивлении. Участвовал в секретных операциях. А потом переехал сюда, на родину, и вот уже тридцать лет разводит цветы. Продает, конечно, но если у него просто попросить, отдаст, не задумываясь…

– Вы всех-всех знаете?

– Конечно, милая! Я ведь тоже здешняя уроженка. Рено всегда были богаты и знатны, а Дю Шателе – победнее, но упрямы. Мне было шестнадцать, когда я влюбилась в отца Армана, а он уже был помолвлен с матерью Амели… Я тогда поклялась, что выйду за него. Никто не слушал, только тетушка Кло. Собственно, она и помогла… А мать Амели вышла замуж за еще одного нашего соседа и прожила с ним душа в душу…

– Матильда…

– Что, милая?

– Как… они ко мне относятся?

– Хорошо.

– Это точно?

– Видишь ли, ты добра и красива, умна и тактична, неужели ты считаешь этих людей дураками, неспособными увидеть это и понять?

– Нет, но…

– Они все любят Армана, переживают за него, желают ему счастья. Ты им нравишься, это видно по глазам. А теперь извини, я обещала полечку местному аптекарю. У него подагра, так что это ненадолго. Выпей, это молодое вино нового урожая.

Матильда стремительно ринулась в людской водоворот, а Джессика осталась на месте. Вернувшийся Анри смахнул пот со лба и принялся усердно ухаживать за «молодой мазель», то и дело подливая ей в стакан душистое вино и сидр и без умолку рассказывая о том, что ПРАВИЛЬНО готовить сидр могут только в его доме, да еще старая Клотильда, да только она, старая ведьма, дай ей Бог здоровья, никому не рассказывает, корицу-то сыпать в сироп, либо прямо в чан…

Через четверть часа Арман пробился к Джессике и был встречен ее жизнерадостным смехом. Он с веселым изумлением уставился на румяную и веселую «тетю Жессику», которая сидела на краю стола и болтала ногами.

– Рыжая, а ты в курсе, что сидр – горячительный напиток?

– Нет! У меня прошла голова! Вот только стол качается.

– Боюсь, это не стол… Может, пора отвезти Элизу домой? Заодно и ты проветришься. Решено, идем прощаться.

– Со всеми?!

– Конечно!

Он снова обнял Джессику за талию и повел сквозь толпу, раскланиваясь и улыбаясь со всеми направо и налево. Девушка тоже кивала и улыбалась, но мысли ее были далеко. Вернее, никаких мыслей у нее не было.

Была только теплота, разлитая в груди, было ощущение безбрежного счастья, потому что ее обнимали эти руки, была неимоверная легкость в ногах, которые несли ее по мягкой траве в бархатную ночь…

Элли будет счастлива в этом прекрасном краю, среди этих замечательных людей.

А она… она этого уже не увидит. Она станет чужой для своей племянницы. В крайнем случае – надоедливой старой тетушкой, донимающей бесконечными вопросами о школе и планах на будущее.

И будут вежливые холодные поцелуи в щеку, но никогда, никогда в жизни златокудрое чудо не врежется в нее с разгона и не зароется чумазым лицом в белую блузку, и не будет больше того безбрежного счастья пополам со страшным горем, в которых она прожила эти четыре месяца.

Джессика застонала в голос, и Арман в тревоге посмотрел на нее.

– Что-то не так?

– Я… я…

– Детка, ты устала! Поезжайте с Арманом и малышкой, тебе надо выспаться. Господь да благословит тебя, девочка. Я жалею, что ты не моя дочь, но знаешь… как чудесно, что ты вошла в нашу жизнь! – Матильда звонко чмокнула Джессику в щеку и умчалась на очередную полечку, а Джессика продолжила ковыряться в собственной душевной ране.

Вошла в их жизни! Как вошла, так и вышла, так надо было сказать.

– Ты сильно устала?

– Это хорошая усталость. Знаешь, меня никогда в жизни столько не целовали и не обнимали, не говоря уж о комплиментах.

– Ну в детстве-то…

– Да нет… Мать… обожала Монику, а папа не слишком хорошо умел выражать свою любовь… Амели тоже здесь? Не знала.

– А как же. Праздники она не пропускает никогда. Ничего, присмотрит за мамой.

Джессика мрачно смотрела в окно, исподтишка бросая ревнивые взгляды на Амели, отплясывающую в отсветах пламени костра. Конечно, как же ей, в своем платье за два фунта, тягаться с легконогой богиней в тончайшем произведении искусства из натурального шелка?

Они отъехали не слишком далеко, как вдруг Арман резко остановил машину и вышел из нее. Удивленная Джессика высунулась в окно и окликнула его, но молодой человек не обернулся. Он сжал виски ладонями и тихонько застонал. Тогда напуганная Джессика выбралась из машины, в несколько шагов догнала его и прикоснулась к плечу.

В мгновение ока она оказалась лежащей на мягком мху, в густой траве, задохнулась от аромата вереска, выгнулась в руках Армана, словно лук в руках умелого лучника…

Он с рычанием приник к ее губам, и вся тяжесть его горячего, жадного тела прижала Джессику к земле.

– Я не могу, зеленоглазая моя! Ничего не могу с собой поделать. Когда я рядом с тобой, мне все время хочется любить тебя!

– Ты не можешь…

– Могу, еще как могу! Но только, когда ты будешь готова!

И новый поцелуй, бешеный, бесстыдный, раздирающий губы и душу.

– Оставь меня, Арман! Выпусти…

– Если бы я мог так легко это сделать!

– Я не позволю тебе…

– Джессика! Забудь ты все на свете! Раздели со мной удовольствие. Верни мне страсть. Люби меня!

– Я не…

– Просто люби, красивая! Просто не выпускай из плена…

Его руки были бесстыдными и нежными, губы мягкими и яростными, тело горячим и желанным… Джессика извивалась в его объятиях, уже не вполне твердо понимая, вырывается она, или старается прижаться к Арману потеснее…

– Пожалуйста, Арман… Не надо… против моей воли не надо…

Он застонал, а потом обжег бешеным, безумным и веселым взглядом.

– Я не причиню тебе боли. Только нежность. Ты узнаешь, что удовольствие бывает огромным, как небо.

– Арман…

И не стало ничего на свете. Исчезли звезды, луна, травы, цветы, люди, костры, песни, небо.

Исчезла Джессика Лидделл. Арман Рено исчез несомненно.

Осталось только чистое, незамутненное мыслями и сомнениями наслаждение, цунами страсти, тайфун любви, которым было, в сущности, наплевать, какое тысячелетие на дворе. Внутри того существа, которое когда-то было Джессикой, вспыхнул огонь, залил золотом вены, расплавил кости и жилы, высвободил нечто, так долго дремавшее под скучной оболочкой нетронутого тела и забушевал на губах того, кто совсем недавно назывался бароном Рено…

И два вихря, сплетясь в один, взмыли в темную глубину прошлого и будущего, разорвали завесу времени, и лица архангелов на небесах оказались так близко, что Джессика почти сразу узнала их.