Сердце и надежда - Александра Бэнкс

Я выдыхаю, опуская взгляд.

— Спасибо, но я привыкла.

Он качает головой, брови хмурятся.

— Нет. Так не пойдёт. Я официально дарю тебе мою маму. Пользуйся, когда нужно.

Я фыркаю и, смеясь, обвиваю его ладони своими, затем убираю их с лица.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты самый заботливый и добрый парень на свете?

— В последнее время — нет, — подмигивает он.

Я закатываю глаза и провожу большим пальцем по его щеке. Он смотрит на мои губы. Воздух вдруг становится слишком редким.

— Рид...

Он остаётся на месте. Его челюсть подёргивается, затем он поднимается и уходит на кухню. Возвращается с подносом, на котором нарезаны овощи и сыр. Всё идеально.

— Ты обо всём думаешь.

Он садится, ставит еду между нами.

— Я же говорил, Рубс. Мне нравится заботиться о тебе.

— Из тебя получится потрясающий хозяин ранчо, Рид.

Он улыбается, но как-то вымученно. Я вскакиваю и мчусь наверх за ноутбуком. Снова усаживаюсь на своё место, открываю крышку.

— Я сделала сайт и встроила туда систему бронирования. Осталось немного доработать и получить твоё одобрение.

Он отодвигает поднос и придвигается ко мне, наши колени касаются, плечи прижимаются друг к другу. Я показываю ему сайт.

— Если тебе не нравится цветовая палитра, тема или что-то ещё — всё можно изменить. Вот сюда попадает человек, когда заходит на сайт.

Он отодвигает прядь волос с моего лица, заправляя её за ухо.

— Прости, не видно, — хрипит он.

Моя рука замирает над тачпадом. Я сглатываю, прогоняя ком, вставший в горле.

— Что ещё хочешь мне показать, детка?

— Я... — глотаю. — Галерею и раздел с размещением. Они пока пустые. Ты определился по поводу домиков?

Он откидывается на спинку дивана.

— Да, будем строить сами. Надо спросить Хаддо, но не думаю, что будет проблема.

— Отлично. А по срокам? Успеем к открытию осенью?

— Слушай тебя — будто с деловым партнёром разговариваю. Да, Руби, мы успеем к твоему дедлайну. К выходным на День благодарения.

— Это твои дедлайны, Роулинс.

Он смеётся и кивает.

— Да, мои.

Но его взгляд, когда он снова смотрит на меня, меняется. Исчезает лёгкость, исчезает игра — остаётся что-то глубокое, что-то, чего я прежде в нём не видела. От этого воздуха в лёгких становится меньше, а живот делает кульбит, будто я упала с высоты. Я провожу рукой по лицу, пытаясь вернуть сердце к привычному ритму, а не к этому безумному стуку, как будто внутри барабанят.

— Мне стоит... — начинаю я, заставляя себя вернуть внимание к экрану. — Мне стоит закончить это до сна.

Он улыбается, кивает, тянется к морковке с доски, откусывает её с хрустом. Морковь и виски. Я тихо смеюсь. Только этот удивительный мужчина способен на такое сочетание. Устраиваюсь поудобнее, вновь погружаюсь в работу.

Когда веки начинают предательски опускаться, я уменьшаю яркость экрана. Зеваю, закрываю ноутбук и ставлю его на кофейный столик. Потом просто смотрю на огонь, ставший теперь меньше и темнее, тёпло-янтарного цвета.

Рид что-то убирает на кухне, ритмично двигается в своём неспешном темпе. Я делаю последний глоток вина, опустошаю бокал. Подперев голову рукой и укутавшись в плед, я прикрываю ещё один зевок… и наблюдаю, как пламя постепенно умирает, уходя в черноту.

Глава 15 Рид

Руби сладко спит на диване. И как бы мне ни хотелось смотреть на неё до тех пор, пока рассвет не вытеснит последние остатки ночной темноты, её шея завтра будет чертовски болеть, если я не перенесу её.

Я осторожно снимаю с неё плед и убираю волосы с лица. Она что-то бормочет во сне, но я не разбираю слов, пока подсовываю руки под её ноги и за спину. Лёгкая. Нежная. Её сладкий клубничный аромат заполняет всё моё сознание, пока я поднимаюсь по ступенькам в её комнату.

В гостевую.

И если что-то и может казаться неправильным — так вот оно.

Сердце гремит в груди, кровь с каждым вдохом уходит куда-то вниз, пока она у меня на руках. Изгиб её божественных губ. Щёки. Линии ключиц. Её длинные ноги, перекинутые через мою руку…

Блядь.

Огонь разгорается в венах, выжигая каждый короткий вдох до самого конца.

Святой Боже.

Спустя миг я уже стою у кровати в гостевой. И не могу её отпустить.

Да и не хочу.

Во сне она такая мягкая, такая чертовски красивая, что сердце просто разрывается. Я сжимаю челюсть, мышцы на скулах играют. Но это не то, чего она хочет. Быть привязанной к ранчо. К парню с ранчо. Даже если с ним чертовски весело. Даже если она — лучшее, что когда-либо происходило в моей жизни.

Пытаясь хоть как-то справиться с дыханием, которое сбилось напрочь, я вдыхаю полной грудью.

— Спать пора, детка, — шепчу я.

Она стонет, и мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не расклеиться. Вместо этого я аккуратно опускаю её на кровать, обхожу на другую сторону и откидываю одеяло. Она слишком устала, чтобы проснуться, лишь тихо вздыхает и поворачивается на бок.

Я становлюсь на колени на матрас и осторожно перекладываю её на сторону, где уже расправлены простыни, укрываю. Обеими руками. Тепло и уютно, как у куклы в коробке. Прижав губы к её щеке, я отстраняюсь от кровати и иду к двери. Каждый шаг даётся тяжело.

Хочется прижаться к ней. Отдать ей всё — каждый кусочек себя, которого она заслуживает. И, эгоистично, хочется оставить её себе.

Но это нечестно.

Если я чему-то и научился у Хаддо и Адди, так это тому, что любовь не бывает эгоистичной. Вот и всё.

Я спускаюсь вниз, кладу её ноутбук на кухонную стойку подальше от камина, немного прибираюсь, выключаю свет и поднимаюсь в свою пустую спальню.

Ложусь на огромную кровать, закидываю руки за голову, сцепляя пальцы, и гляжу на звёзды. Они прекрасны, но всё равно тускнеют по сравнению с тем сиянием, которое вспыхивает, когда рядом Руби. Лунный свет заливает комнату мягким серым светом.

Рид Джеймс Роулинс. Бабник, превратившийся в тряпку.

Я усмехаюсь, но это правда — моя жизнь изменилась. Мышление. Плохие привычки. Всё сдвинулось в другую сторону, когда в моей жизни появилась Руби. Я позволяю мыслям блуждать, представляя, как всё бы сложилось, если бы она хотела меня. Если бы чувствовала ко мне хоть отголосок того, что чувствую я.

С твёрдым стояком, который мог бы сбить с ног древнего бога, я ворчу, переворачиваясь на живот, надеясь, что это как-то потушит тот пожар, что вспыхнул при одной только мысли