Сделка равных - Юлия Арниева

Она произнесла это легко, как бы между прочим, словно передать платье ценой в пару десятков гиней было не более чем пустяковой любезностью, но я уловила за этой лёгкостью нечто иное: тонкий, почти неслышный щуп.

Я на мгновение задержала взгляд на свёртке. Платье с чужого плеча, пусть даже графского, могло означать и щедрость, и проверку, и лёгкий щелчок по носу, этакое напоминание о том, кто здесь покровитель, а кто просительница. Впрочем, ответ на все три варианта был один и тот же. Я улыбнулась, позволив себе ту меру теплоты, которая была и искренней, и расчётливой одновременно:

— Леди Бентли, вы невообразимо добры, и я тронута вашей заботой больше, чем могу выразить, но я успела распорядиться заранее. Мадам Лефевр на Бонд-стрит обещала мне бальное платье к пятнице, последняя примерка послезавтра. Так что я, при всём желании, не могу лишить вас вещи, которая вам самой наверняка к лицу куда больше, чем мне.

Эмили смотрела на меня поверх чашки, и я уловила в её глазах короткую вспышку понимания.

— Мадам Лефевр! — протянула она одобрительно. — У неё божественный крой, особенно лиф. Что ж, тогда я заберу несчастное платье обратно и попытаюсь втиснуть в него свои плечи или потребую его слегка подправить.

Она звонко рассмеялась, я рассмеялась в ответ, и этот обмен смехом был чем-то большим, чем светская вежливость. Это было рукопожатие двух женщин, признавших друг в друге ровню.

— А знаете, признаться, мне было нестерпимо любопытно познакомиться с вами в… — она выразительно оглядела мою скромную гостиную, — личной обстановке. О вас сейчас говорит весь Лондон. Нет ни одного дома, где бы не упоминали ваше имя. Кто-то находит ваш поступок… несколько поспешным, но кто-то, и таких немало, искренне восхищается.

Эмили подалась вперед, и её голос стал заговорщицким:

— Я из тех, кто восхищается. Решиться на то, на что не решается ни одна женщина в Лондоне, а потом вот так просто подойти к адмиралу Грею и заявить, что вы разбираетесь в снабжении армии лучше мужчин! Это невероятно смело!

— Если бы вы знали, чего мне стоило не развернуться и не сбежать в ту минуту, вы бы назвали это не смелостью, а отчаянием, — с улыбкой произнесла я.

— Отчаяние? Леди Сандерс, отчаяние толкает женщин писать слёзные письма матери, а не заключать контракты с Адмиралтейством, — Эмили махнула рукой, сверкнув кольцами. — Но послушайте, что было вчера! На приёме у графа Бенсона виконта Сандерса прилюдно обвинили в мошенничестве во время игры в карты. Ему прямо в лицо сказали, что для человека с такой репутацией это в порядке вещей, и все крайне удивлены, кто вообще пригласил его в приличный дом. Сандерс был вне себя, разбил бокал об стену, выражался так, что и конюх бы покраснел. Леди Бенсон, говорят, едва не лишилась чувств. Хотя, между нами, леди Бенсон лишается чувств всякий раз, когда кто-нибудь повышает голос. Но лорд Кэмпбелл, тот, что с подагрой, который обычно засыпает после второй бутылки портвейна, вскочил, и сам вызвался вывести вашего мужа! Представляете, человек, который не может подняться по лестнице без лакея!

Я молчала, но где-то в глубине души шевельнулось мрачное удовлетворение: Колин сам, своими руками, без всякой помощи рыл себе яму. Однако радости не было, только усталость и глухое, тревожное понимание того, что загнанный в угол человек становится непредсказуемым.

— Кстати, вы ведь, наверное, не читаете газет, — тем временем продолжала леди Бентли, — я взяла одну в кабинете мужа, он утром обсуждал эту публикацию с графом Логманом.

Она извлекла из ридикюля сложенный лист «Морнинг Пост» и протянула его мне, ткнув пальцем в нужное место. Заметка на третьей полосе была небольшой, всего в десяток строк, но весила больше, чем иной судебный вердикт:

«Нам стало известно, что виконт С. был замечен в прискорбном инциденте в клубе „Уайтс“. По свидетельствам очевидцев, виконт, находясь в состоянии крайнего возбуждения, набросился на виконта Л. и произнёс ряд угроз в адрес неназванных лиц, после чего был выведен из зала. Как сообщил наш источник, виконта С. публично обвинили в том, что он и его семья годами незаконно владели землями графа Б.»

Я медленно сложила газету. В комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Эмили внимательно наблюдала за мной, и в её взгляде светское любопытство внезапно уступило место настоящему, глубокому чувству. Она снова натянула на себя привычную легкость, но голос её стал тише и серьезнее:

— Я действительно благодарна вам за это, Катрин. Эти земли значат для графа Бентли больше, чем он когда-либо признает вслух. Его отец умер, не простив себе, что так и не смог их вернуть.

— Я лишь вернула долги, леди Бентли, — произнесла я, чувствуя, как в голове нарастает гул, а спину ломит от усталости.

Эмили кивнула, принимая мой ответ, и вдруг её лицо осветилось торжествующей улыбкой, словно она приберегла самый лакомый кусочек десерта напоследок.

— О, я совсем забыла самое главное! Поздравляю вас, церковь удовлетворила ваш иск о разделении! Бентли сказал об этом вчера вечером.

— Что? — переспросила я.

— Церковный суд, — повторила Эмили, поставив чашку на блюдце с победным звоном. — Граф Бентли вчера за ужином упомянул, что ваш иск о разделении стола и ложа удовлетворён. Судья вынес предварительное решение в вашу пользу. Вы разве не знали?

Я не знала, рука предательски дрогнула, расплескав чай, и в ту же секунду у окна раздался странный, сдавленный звук. Обернувшись, я увидела, как на лице Финча сменяют друг друга гордость, триумф и горькая, почти детская обида. Он так ждал этого момента, работал над делом дни и ночи, выверял каждую букву в показаниях. И теперь, когда его звездный час настал, когда он мог войти в эту комнату и торжественно объявить: «Леди Сандерс, мы победили!» — светская дама в шляпке с перьями украла его триумф, обронив новость между глотком чая и сплетней о скандале в «Уайтс».

— Мистер Финч… — обратилась я, он сглотнул, кадык на его тощей шее дёрнулся вверх-вниз, а пальцы судорожно стиснули папку на коленях.

— Час назад я получил нужный документ, леди Сандерс. Я ехал к вам, чтобы… я хотел…

Он не договорил, но я и так всё поняла. Видела, как мучительно сжались его губы и как он порывисто отвернулся к окну, делая вид, что поправляет портьеру. Проктору не подобало выказывать подобных чувств перед клиентом, а мужчине