Король Самайна. Проклятие фэйри - Анна Айдарова

Он поднялся, подошёл ко мне. Я замерла.

Его пальцы коснулись моего лба — холодные, сухие. Проверил температуру.

— Жара нет, — сказал он. — Ты здорова.

— Я не брежу, — ответила я. — Я здорова.

Он сел рядом — на пол, у самой лавки. Прислонился спиной к деревянному краю. Теперь мы были почти на одном уровне. Я видела его профиль — острый, чёткий, как рисунок углём на белой бумаге.

— Рассказать тебе сказку? — спросил он вдруг.

Я удивилась.

— Сказку?

— Не хочешь?

— Хочу, — сказала я. — Страшную?

— Все сказки в чём-то страшные, — помолчав, сказал он. — Даже те, что кажутся добрыми.

В древние дни, когда мир был молод, а границы между дворами ещё не окаменели в вечной вражде, жил в Зимних Холмах князь Аэрандиль. Он был охотником и магом, и сердце его было холодным, как вершины его владений. Не знал он ни страха, ни жалости, ни любви. Войны и стужа были его спутниками. Говорят, он мог заморозить реку одним взглядом и остановить сердце врага одним прикосновением.

Владения его пролегали на самвх границах с миром людей. И люди тех земель боялись его. Каждую осень, в ночь Самайна, когда граница между мирами истончается, они оставляли в лесу жертву — связанную девушку с веткой рябины на груди. Чтобы сид не гневался, чтобы защищал их поля и стада, чтобы отводил стужу от их домов. Это был древний обычай, жестокий, как все обычаи тех времён. Ночи в Самайн темны и холодны, девушка как правило не доживала до рассвета. Может быть, от холода, а может быть от страха. Когда из тьмы появляется всадник с ледяным взглядом и ледяным сердцем на могучем черном коне — это страшно.

Аэрандиль видел много жертв. Девушки кричали, плакали, молили о пощаде. Некоторые падали в обморок от страха. Некоторые пытались бежать, путаясь в длинных юбках, падали в снег и замерзали прежде, чем он успевал к ним приблизиться. Он не трогал их. Жертвы не интересовали его.

Но однажды он увидел Эйлис.

Её оставили на холме, как и других. Связали руки за спиной, привязали к дереву, повесили на грудь рябиновую ветку — чтобы могущественный фэйри не прошёл мимо, чтобы принял дар. Она стояла почти по колено в снегу, дрожала от холода, но не кричала. Не плакала.

Когда он появился из тени — огромный, белый, с глазами, светящимися в лунном свете как две звезды, — она не зажмурилась. Не отвернулась. Она смотрела на него. Прямо. В глаза. И почему-то улыбалась.

— Ты не боишься? — спросил он.

Голос его был низким, холодным, как ветер с северных вершин. Он сам не знал, зачем спросил. Никогда раньше он не говорил с жертвами.

— Боюсь, — ответила девушка. Голос ее дрожал — от холода, от страха, от слабости. Но на её губах оставалась улыбка, нежная и открытая. — Боюсь, господин. Но ты так красив, — сказала она. — Если умирать — то глядя на тебя.

Он смотрел на неё долго. Может быть, вечность.

Никто никогда не говорил ему, что он красив. Ему приносили жертвы, ему поклонялись, его боялись. Но никто — ни один смертный, ни один эльф — не смотрел на него так. Как на чудо, а не на угрозу.

Он не убил её.

Он шагнул вперёд, разорвал верёвки одним движением. Снял с её груди рябиновую ветку — оберег обжёг кожу эльфа, но он не обратил внимания. Укутал её в свой плащ — тяжёлый, меховой, пахнущий лесом и снегом. И увёз в свой замок.

Так Аэрандиль впервые принял жертву людей. Так решил он сам — сначала.

Эйлис повелилась в его холодном замке. И замок преобразился. Там, где прежде была только тишина — глубокая, вековая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и треском льда, — зазвучал её смех. Она смеялась над его серьёзностью, над его привычкой всё проверять трижды, над тем, как он чистил свой меч — слишком тщательно, как ей казалось. Она пела на кухне, разговаривала со слугами, возилась в кладовых, рассыпала муку по столам, путалась в длинных юбках непривычной для нее эльфийской одежды, но все равно смеялась. Казалось, ничто не могло убить ее радость.

Она была живая. Настоящая. Горячая.

И Аэрандиль понял, что не хочет её отпускать. Никогда.

Он взял её в жёны. Потому, что не мог представить свой замок без неё. Без её голоса. Без её улыбки. Без той радости и того света, которые простая девушка, смертная крестьянка, принесла в его жизнь.

Эйлис родила ему двух сыновей и дочь.

Она научила его быть нежным и показала, что он действительно способен на это — любить, заботиться, отдавать.

А Аэрандиль научил её не бояться темноты и зимы. И еще он подарил ей долгую жизнь, но не бессмертие. Ибо смертные не становятся фэйри, даже если их любят. Даже если их любят так сильно, что земля расцветает под ногами.

Но с той поры в жилах потомков Аэрандиля текла не только магия древних холмов, но и смертная кровь — горячая, живая, та, что умеет плакать и смеяться по-настоящему. Та, что боится смерти и всё равно идёт вперёд.

Супруги счастливо жили в замке на холме, и земля расцветала там, где Эйлис ступала. Даже зимой, даже под снегом, там, где проходила Эйлис, пробивались зелёные ростки. Говорят, башни замка были увиты удивительными цветами. Они выросли на каменных плитах — белые, с серебристыми прожилками, светящиеся в темноте. Никто не знал, откуда они взялись. Но все поняли: это земля благодарит её за то, что она принесла в замок тепло. Аэрандиль смотрел на неё и впервые в своей долгой жизни чувствовал, что такое счастье. Не покой. Не удовлетворение. Счастье. То, что не удержать в руках, но без чего жить невозможно.

Эйрнан замолчал. Я смотрела на его лицо, освещённое огнём. И черты лица смягчилимб, как и его голос, когда он рассказывал историю о счастье. Глаза закрыты. Ресницы длинные, тёмные, почти женские — на таком суровом лице.

— Что было потом? — спросила я тихо.

— Потом пришла война, — сказал он. — Великая Стужа поднялась с севера. Древнее зло, старше фэйри, старше людей, старше самого мира. То, что убивает всё живое, превращает землю в лёд, а души — в пустоту.