Медовый месяц - Сьюзен Элизабет Филлипс

— Я подам на вас в суд!

Шлепок.

— О-ох! Вы останетесь без работы!

Шлепок.

Ее лицу стало горячо от боли и унижения, из носа потекло. Слезинка капнула на пол амбара, образовав на доске маленькое темное пятнышко. Мышцы свело судорогой от напряжения в ожидании следующего удара, но рука Дэша опустилась тихо — и так же тихо зазвучал его голос:

— А сейчас я сделаю вот что. Позову сюда всех, кого ты обидела. Одного за другим буду приглашать сюда, сам стану держать тебя, а им позволю задать тебе хорошую трепку.

Из горла Хани вырвалось рыдание:

— Это невозможно! Этого же нет в сценарии!

— Жизнь — это тебе не сценарий, детка. Здесь ты сама должна отвечать за себя.

— Пожалуйста! — Слово сорвалось с ее губ, жалкое и одинокое. — Пожалуйста, не делайте этого!

— Это почему же?

Она попыталась задержать дыхание, но стало больно.

— Потому.

— Боюсь, вам придется изъясниться поподробнее.

Ягодицы горели, и его большая ладонь, накрывшая их, была горячей, отчего было еще хуже. Но невыносимее боли тела была боль в душе.

— Потому что… — выдохнула она. — Потому что я не хочу быть такой.

Мгновение он молчал.

— Ты плачешь?

— Я? Нет, черт подери!

Ее голос прервался.

Он убрал руку с ягодиц. Она кое-как сползла с его колен и попыталась встать на ноги. Но ноги заскользили по рассыпанному на полу амбара сену, и она, потеряв равновесие, неловко плюхнулась на тюк рядом с ним. И тотчас отвернулась, не желая, чтобы он заметил размазанные по щекам слезы.

Некоторое время все было тихо. Зад у нее горел, и она стиснула руки, еле сдерживаясь, чтобы не потереть его.

— Я… я не хотела никого обижать, — тихо сказала она. — Просто мне хотелось, чтобы люди полюбили меня.

— Определенно вы выбрали для этого оригинальный способ.

— Все так ненавидят меня…

— Да вы же маленькая дрянь со скверным характером. За что им любить вас?

— Никакая я не д-дрянь! Я вполне приличная. И добропорядочная баптистка с крепкими нравственными устоями.

— Угу, — насмешливо протянул он.

Хани рукавом спортивной майки поспешила утереть слезы, чтобы он не увидел, как они катятся по Щекам.

— Вы… вы ведь не всерьез говорили, что позовете тех людей сюда и… позволите им меня отшлепать?

— Коль уж вы такая правоверная баптистка, то небольшое публичное покаяние не должно вас пугать.

Хани попыталась было распрямиться, но от такой встряски все внутри сжалось, и она так и осталась сидеть сгорбившись. И как она только докатилась до такого? Ведь единственное, чего она хотела, — это чтобы все полюбили ее, особенно этот человек, так ее презирающий. Слез было слишком много, чтобы все их сдержать, и несколько слезинок упало ей на джинсы.

— Я… я не могу извиниться. Мне очень стыдно.

— Вы уже ставили себя в дурацкое положение всеми возможными способами. Не вижу здесь разницы.

Она представила, как посмотрит на все это Эрик.

— Пожалуйста! Пожалуйста, не делайте этого!

Его ботинки задвигались в соломе. Наступило длительное молчание. Она икнула между всхлипываниями.

— Пожалуй, я мог бы немного повременить. Если увижу, что вы решили исправить свое поведение.

Ее горе нисколько не уменьшилось.

— Вы… вам не следовало бить меня. Знаете, сколько мне лет?

— Ну, Дженни тринадцать, но, насколько мне известно, вы постарше.

— Предполагалось, что в этом сезоне ей стукнет четырнадцать, но сценаристы не изменили ее возраст.

— Телевизионное время течет неторопливо.

Слезы продолжали литься из глаз Хани, словно вода из крана с прохудившейся прокладкой. Она проговорила трогательным голоском:

— Но не в мыльных операх. Как-то моя тетушка Софи смотрела один сериал, где по ходу действия родилась девочка. Так через три… три года эта девочка была уже беременным подростком.

— Если я правильно помню, вам что-то около шестнадцати.

Сквозь узкую щель, в которую превратилось ее горло, прорвалось очередное всхлипывание:

— Мне уже восемнадцать. Восемнадцать лет, о… один месяц и две недели.

— Похоже, я не совсем четко это представлял. Ну, коли так, то тем хуже, верно? Ведь тот, кому уже восемнадцать, должен вести себя скорее как женщина, чем как ребенок, которого следует хорошенько выпороть.

Голос у нее сорвался:

— Не д… думаю, что когда-либо стану женщиной. Я останусь заточенной в этом детском теле навсегда.

— С вашим телом все в порядке. А вот вашим мозгам не мешало бы повзрослеть.

Она скорчилась, зажав руки между грудью и ногами и содрогнувшись всем телом. Ее снедала ненависть к самой себе. Мысль, что она и дальше останется такой же, была просто невыносима.

Прикосновение было столь легким, что Хани не сразу поняла, что он пальцами дотронулся до ее спины. Потом его ладонь разжалась и легла на позвоночник. И тут все так долго сдерживаемые чувства вырвались на свободу. И отверженность, и одиночество, и потребность в любви, ледяной сосулькой засевшая в груди.

Повернувшись, она уткнулась ему в грудь. Руки обхватили его шею, лицо зарылось в ворот рубашки. Хани почувствовала, как он весь напрягся, и поняла, что ее и не помышляли пускать к себе в объятия — ее никто и никогда не хотел брать к себе на руки, — но сдержаться не смогла. Просто взяла и овладела им.

— Да, я такая, как вы говорили, — зашептала она в ворот рубахи. — И злобная, и себялюбивая, и дрянь со скверным характером.

— Люди все время меняются.

— Вы и правда считаете, что мне следует извиниться, да?

Он неуклюже придерживал ее, не отталкивая, но и не обнимая:

— Давайте лучше просто скажем, что вы, похоже, дошли до перекрестка. Возможно, вы этого пока и не понимаете, но позже, оглянувшись назад, увидите, что стояли перед принятием решения, от которого зависит вся ваша дальнейшая жизнь.

Она молчала, прижавшись щекой к его плечу и размышляя над его словами. По ее милости уволили двух человек, и она успела обидеть почти всех участников сериала. Это уж слишком, разве такое исправишь!

Она опять икнула.

— Дэш, это же настоящий МД, вы не находите?

На мгновение воцарилось молчание.

— Похоже, так оно и есть, — ответил он.