Соврати меня - Яна Лари

Смутившись, подношу ягоду к его губам, но Арбатов остаётся неподвижным, будто ждёт чего-то. Я не успеваю спросить. Луна прячется за тучи, окутывая нас непроглядной темнотой. И вот теперь его рот приходит в движение. Зубы клацают у протянутой черешни, которую я тут же неловко роняю, а он подаётся вперёд, увлекая нас в удушливо глубокий поцелуй с приторно-горьким привкусом никотина и ягод. Губы саднит от требовательного напора. Мир впервые так настойчив, словно стремится закрепить своё на меня право. Зачем?.. Мне и так другие не нужны.

– Ах вы черти такие! Попались?! – эта фраза, выкрикнутая грозным басом в непроглядной темноте сама по себе заставляет напрячься, в секунды остужая и жар от поцелуя, и голову, и кровь. Ситуация усугубляется каким-то металлическим лязгом, с каким в моём понимании мог бы щёлкнуть затвор ружья.

По телу проходится дрожь такой мощи, что зубы начинают мелко стучать.

– Тише! Да тише ты, – быстрый шёпот Арбатова лишь подкармливает панику. Слишком серьёзно звучит этот приказ, слишком громко сыплется черешня в траву к нашим ногам. Огонёк сигареты гаснет, предположительно растёртый в его кулаке. – Держись Димы, я сторожа уведу и найду вас.

– Останься! – отчаянно пытаюсь уцепиться за край футболки Мира, но он уже прошмыгивает на соседний ряд.

Отрывистый лай собаки разрывает ужасом ночную духоту.

– Нам хана, – ремарка Исаева не привносит новых деталей, но именно принятие неизбежности расправы вышибает из меня остатки самообладания. Даже дыхание причиняет боль, в лёгкие будто опилок насыпали.

– Эй, мужик, а старик где? – темнота дезориентирует. Вопрос Мирона звучит одновременно близко и далеко.

– Допился забулдыга, – угрюмо басит ночная мгла.

– А ты бухнуть не хочешь? Налички с собой, конечно, маловато, но на ящик-другой пива наберётся.

В метрах сорока от нас загорается сноп слепящего света. Я на ослабших ногах сползаю вниз по стволу, садясь задницей прямо на сырую землю.

– Ра-а-аньше надо было думать... – злорадный смешок проходится пилой по сердцу. Обычно так тянут звуки душевнобольные. По крайней мере очень похоже. – Заколебали, чертяги, ветки ломать. Сейчас я вас, гады обнаглевшие, отучу по чужим садам шастать. Вы у меня вместо черешни будете дробь из задницы выковыривать.

– Мужик, не дури, – голос Мирона, кажется, отдаляется. Из-за усилившегося лая точно не разобрать, но беспокойство только нарастает. – Между прочим, за такие финты и сесть недолго. Не заигрывал бы ты с Фемидой, живая баба так-то понадёжнее.

– Ты мне ещё повыступай, сопляк! Рекса спущу, он тебе быстро весь гонор через жопу выпустит.

Луч фонаря мечется между рядами в опасной близости от дерева под которым мы притаились. Трещат пуговицы на Диминой рубашке. Ком ткани, белеющей даже в рассеянной искусственным светом ночи, летит в траву. Очень вовремя – желтоватый луч проносится над нашими головами, аккурат к моменту, когда Исаев опускается на корточки.

"Молчи!" – прижимает он палец к своим губам. До меня не сразу доходит, что источник протяжного воя – я сама. Сноп света замирает в паре метров от нас, вынуждая сжимать зубами собственные костяшки. Во рту разливается солоноватый вкус крови.

– Слышь, мужик, спустишь пса – я его прирежу. И единственное, что выпустит твой Рекс, будут собственные кишки. Бери наличку и не выделывайся.

Луна вероломно начинает выползать из-за туч, очерчивая серебром каждую травинку.

– На старт!

– Какой ещё старт? Я тебе антилопа, что ли?!

Гнусавый смех мужика карябает слух.

– Внимание!..

– Эй! Ты пушку то опусти. Совсем кукухой поехал? Бери деньги колобок. Не пропьёшь, так бабу снимешь.

– Марш! – фонарь гаснет за ненадобностью и исчезает за поясом тучного мужчины, который, нехорошо посмеиваясь, перехватывает ружьё двумя руками. – Эх, давненько я на молодых кабанчиков не охотился!

– Да чтоб тебе вечно рыдать на пороге борделя!

Предупредительный выстрел взрывает ночной воздух. Молодой кабанчик, он же Арбатов, подгоняемый ликующим "ёбвашуматем", срывается в бег с такой скоростью, что шелест травы перекрывает даже заливистый лай. Рекс рвётся с поводка, утягивая за собой хозяина, явно нацелившись вогнать зубы в обидчика, в то время как у Мирона из режущих предметов имеется только острый не к месту язык.