Заставь меня влюбиться - Селина Аллен

Когда каша была готова, я поставила тарелку на стол и подошла к Конраду. Дочь как раз начала дергать его за волосы, он стоически терпел все проявления ее интереса.

– Ей нужно говорить, что можно делать, а что нет, – сказала я. Затем обратилась к дочери: – Аврора, дергать за волосы папу не нужно, ты делаешь ему больно.

Папу.

Я не ожидала, что это слово вдруг сорвется с моих губ. Глядя в удивленные глаза Конрада, я поняла, что он тоже не ожидал.

Аврора не слушала.

Я мягко убрала ее руки от его волос, случайно касаясь кожи его виска. Замерла на секунду, чувствуя странный порыв провести по его лицу снова, но затем быстро вернула себе самообладание и забрала Аврору.

 – Мне нужно покормить ее, – сказала я, усаживая дочь в детский стульчик.

Пока я кормила Аврору, Конрад был рядом. Сидел на соседнем стуле, наблюдал за нами, и кажется, что-то тщательно обдумывал.

Я могла злиться на него сколько угодно, но отрицать, что он невероятно красив, не смела, да и не собиралась. Его лицо было так по-аристократически идеально. Даже когда Конрад хмурился, он все еще был очаровательным, а когда улыбался, мог бы посоревноваться за звание самого красивого мужчины в мире.

И как я могла соврать ему о родстве с Авророй? Дочка просто копия своего отца, мягкая, округлая, невероятно красивая девичья копия, и помимо внешности я замечала, как в ней проявляется его своенравный характер.

– Ты говорила о дедушке. А где твои родители? – вдруг спросил он.

– Они мертвы, – слишком резко ответила я.

Его брови дрогнули в удивлении, но Конрад не стал насылать на меня слова утешения. Это было не в его характере.

Я видела во взгляде синих глаз любопытство. Ему нужны были подробности, поэтому не стала томить его ожиданием.

– Мама была хорошим человеком. Как и мой отец. Но однажды что-то случилось. У папы начались проблемы на работе. Он запил. Мама, которая клялась поддерживать его и в горе и в радости, исполнила свои клятвы. Но вместо того, чтобы помочь ему выпутаться из тьмы, она присоединилась к нему.

Я плохо помнила родителей. Но осознание, что их погубило нечто, что можно было обуздать, приносило мне боль и по сей день.

– Мне было семь. Я была слишком мала, чтобы понять, почему из нашей квартиры пропадают вещи, почему в каждой комнате стоит такой бардак, почему ночью мама с папой веселятся, а потом целый день спят. – Стоило мне закрыть глаза, как я видела все это словно наяву. Слышала гул застолья и чувствовала едкий запах алкоголя, которым пропиталась наша маленькая квартирка в Бруклине. – Обычно к приходу дедушки моя мама готовилась: наводила порядок, выбрасывала мусор, мыла полы и убирала грязные пятна со стола. Сейчас я понимаю, что она не хотела, чтобы он знал. Возможно, боялась, а может, ей было стыдно. Но однажды он пришел без приглашения и все увидел своими глазами. Он добился опеки надо мной. – Я тяжело выдохнула. – Через год умерла мама. Аневризма аорты в тридцать лет. Следом за ней ушел отец, бактериальный гепатит. Я стала сиротой в восемь лет.

На минуту между нами повисла тишина. Только Аврора с довольным видом поедала кашу.

– Это отвратительно. Твои родители были эгоистами, – пренебрежительно выдал он.

Я ощетинилась.

– Нет. Это не так. Не стоит говорить так неуважительно.

– Они спились, разве стоит уважать их?

– Человеческие слабости присущи всем, но они не лишают нас уважения! – воскликнула я. Аврора словно подтверждая мои слова, громко крикнула.

– Не лишают уважения алкоголиков? Я не уважаю этих людей. Как и наркоманов и преступников и бродяг.

С ума сойти. В такие моменты  я вспоминала о том, какая огромная пропасть между нами.

– Бродяг? Почему бродяги стоят в этом списке? Они не виноваты в том, что оказались на улице!

– А кто виноват, Сабрина? Система? – усмехаясь, спросил он.

– Да! Государство должно помогать им. Но люди вроде тебя с позволения мэра и губернатора просто сносят палаточные лагери этих несчастных, чтобы на этом месте возвести, ну не знаю, отель или торговый центр или парковку.

– Все, из перечисленного тобой, принесет больше пользы людям, чем скопление малообразованных, одичавших, неприспособленных отбросов.

Я закипала. Конрад был циником, не способным видеть дальше своей благоустроенной жизни.

– На мой шестой день рождения мне подарили раскраску, я же хотела куклу. Что подарили тебе на шестой день рождения? Ложку, инкрустированную бриллиантами? Счет в банке? Первую машину?

– К чему ты спрашиваешь?

– Тебе никогда не понять этого, – невесело усмехнулась я. – Ты вырос в другом мире. В жестоком мире. Именно поэтому я не хотела ехать, моя дочь не должна быть такой же жестокой, как все эти богачи, – фыркнула я.

– Наша дочь должна понимать, что хорошо и что плохо, за что следует жалеть людей, а какие люди не стоят жалости, – с холодным спокойствием сказал Конрад.

– Но это не должно значить, что она будет лишена милосердия и сострадания.

– Милосердия и сострадания к отбросам? – усмехнулся он.

– Да! К любому из живых существ! – резко ответила я.

Серьезное лицо Конрада вдруг переменилось, глаза удовлетворенно вспыхнули, а губы растянулись в злорадной улыбочке.

– Что значит твое чертово лицо? – недовольно фыркнула я.

– Я рад, что ты больше не делаешь вид, будто меня нет в этом доме. – Конрад вдруг встал и подошел ко мне. Я сидела на стуле, и чтобы видеть его, мне пришлось вскинуть голову.

Боже, он подошел слишком близко. Приблизил свое лицо к моему, оставляя между нами совсем крохотное расстояние. Моих волос коснулось его дыхание, я чувствовала запах его парфюма и чистой теплой кожи.

Я молчала, наблюдая за его эмоциями, движениями, и слушая его дыхание.

Лицо Конрада оставалось непроницаемым, однако на секунду, лишь на маленькую секунду, я заметила в его глазах интерес. Он взглянул на мои губы и провел кончиком языка по своим. Я решила, что он хочет поцеловать меня и с неожиданностью для себя поняла, что не буду против.

Его