Сказки тысячи ночей - Эмили Кейт Джонстон

На третий день ее болезни мать в очередной раз послала меня за водой. Я пошла охотно, радуясь, что могу хоть чем-то помочь ей, но знала, что не донесу так много воды одна, и хотела бы, чтобы вместо меня послали кого-то из братьев. Но отец настоял, чтобы они остались со скотиной, потому что в ту пору был отел. Так что я отправилась к колодцу – с кувшином поменьше и с тяжелым сердцем.

Я зачерпнула столько воды, сколько могла унести в одиночку, и уже вытащила ведро из колодца, как вдруг услышала в кустах звук, заставивший меня обернуться. Сердце мое остановилось. Там была песчаная гадюка, а я знала, что если приползла одна, то поблизости должна быть и вторая – они не охотятся в одиночку.

Мы долго смотрели друг на друга, но вторая змея так и не появилась. У меня при себе не было камней, потому что я не смогла бы нести и камни, и кувшин. Змея не двигалась с места, и, выждав долгий жаркий миг под палящим солнцем, я наконец решилась пошевелиться. Я вылила воду в кувшин и опустила ведро назад в колодец. Затем я наклонилась за кувшином и стала отходить задом наперед, не спуская глаз со змеи. Она тоже наблюдала за мной, по-прежнему неподвижно, и наконец уползла назад в кусты, поняв, что ей уже не достать меня одним броском.

Я рассказала об этом сестре, когда она поправилась. Отец срубил все кусты у колодца, чтобы никакие змеи больше не смогли там спрятаться.

– Быть может, она увидела, как тебе одиноко, и поэтому не стала бросаться на тебя, – сказала сестра. – Быть может, ей тоже было одиноко, и она поняла, что в тот миг между вами было нечто общее.

– А может быть, мне просто повезло, – ответила я. – Или у меня вид невкусный.

Она рассмеялась.

Уток змеился сквозь основу, повинуясь движениям моих пальцев, и я снова ощутила на себе взгляд гадюки. Я подняла глаза и увидела, что Ло-Мелхиин наблюдает за мной, по-прежнему сидя за столом над своими картами. Я сменила ногу, не заботясь о том, заметит ли он это, и вернулась к работе. У меня не было камней, и мне нечем было отогнать змею, так что оставалось лишь быть терпеливой.

Он долго смотрел на меня, а потом вернулся к своему занятию. Почувствовав, что он отвел глаза, я глубоко вздохнула. Змея не всегда нападает. Иногда она выжидает. Возможно, я показалась ей невкусной. Эта мысль заставила меня улыбнуться, несмотря на опасность, и я позволила себе чуть глубже погрузиться в работу, хотя по-прежнему сидела, подложив под себя ногу, чтобы случайно не сотворить ничего странного. Мои пальцы нащупали ритм, и нити послушно следовали за ними.

У нас было много трудовых песен и молитвенных напевов. Некоторые предназначались лишь для ушей моей сестры, моей матери и матери моей сестры, но некоторые можно было петь при моих братьях и остальных родственниках, обитавших в наших шатрах. Были песни, которые мы пели, когда к нам приезжал чужой караван, хотя это случалось нечасто, а были такие, которые мы с сестрой сочиняли ради собственного удовольствия, когда наших матерей не было рядом.

Теперь я решила спеть одну из своих любимых песен. У нее была нежная мелодия, ложившаяся на естественный ритм. Мужчина счел бы ее колыбельной, пригодной лишь для убаюкивания младенца, но ее четкий ритм помогал вести нить, и следуя ему, даже начинающая ткачиха уверенно проделывала весь путь к готовой материи. Мы пели ее вместе, я и сестра, а иногда и другие девушки, приходившие работать с нами. Эта песня не подходила для пения в один голос и теряла от этого часть своего очарования, но она так нравилась мне, что я старалась восполнить недостающее, пусть и некому было мне помочь.

Я допела до середины третьего куплета, как вдруг увидела тень и поняла, что Ло-Мелхиин стоит рядом со мной. Я заставила себя закончить строчку, не переставая ткать и стараясь не допустить дрожи в руках, хотя змея подползла еще ближе, нависая надо мной. Закончив куплет, я отложила станок и посмотрела на Ло-Мелхиина.

– Любовь моя, твое пение убаюкает и взрослого мужчину, – сказал он мне. Значит, он не разгадал истинного значения песни, и это меня обрадовало. – Пойдем же в постель.

Он не прикоснулся ко мне. Я вынула из волос все шпильки и скинула платье, оставшись перед ним в одной сорочке, обнажавшей рисунки хной на моей коже. Если он и знал, что означают эти знаки, то не подал виду. Но вряд ли он знал. Мужчины редко знают такие вещи. В конце концов, это женское искусство.

– Пойдем в постель, – повторил он.

Я обратила свое сердце в камень и улеглась в постель со змеей.