Друг-апрель - Эдуард Веркин

— Ага.

— Гуманитарную помощь привезли?

— Не…

— Жаль, иногда хорошая бывает. Что за вопли?

— Любка злится чего-то. Они вроде как Тюльку хотят отобрать, а она вроде как против.

— Зря, — дядя Гиляй закурил. — Зря. Тюльке лучше будет. Подальше от вас.

— Почему это?

Дядя Гиляй не ответил. Отряхнул колени.

— Пойдем, кастрюлю подержишь… Хотя нет, подождем, пока эти уйдут.

Со стороны дома послышался крик особенно громкий и яростный.

— Посмотрю, — сказал Аксён. — Вдруг убили кого…

— Посмотри-посмотри… Хотя нет, не смотри. У Мишки чутье, как у мангуста, он меня учует… Ты лучше мне помоги, будем поднимать цветную металлургию, бес с ними.

Они вернулись на поляну. Дядя стукал аккумуляторные пластины о кирпич, выбивал лишнее, а сетки швырял в кастрюлю. Аксён возрождал костер. Скучная работа.

Появился Тюлька. Он жевал гематоген и выглядел вполне счастливо.

— Что там? — поинтересовался дядя Гиляй.

— Нормально все. Савельев решил проверить, есть ли у меня вши, а Любка его укусила.

— Как укусила? — удивился Гиляй.

— За ногу. А он ее пистолетом стукнул. Подрались они. А эта Людмила испугалась и на крыльцо выскочила, ну, мне пришлось ее успокаивать. Я ей говорю — вы не волнуйтесь, мать с дядей Мишей все время дерутся, еще с детства. Они учились вместе, даже дружили. А она расплакалась вдруг…

Тюлька замолчал.

— А потом ирисок мне дала… А потом они уехали.

— Девочка верит в добро, — изрек дядя. — Это похвальное качество, сейчас почти не встречается. Любка тоже. Помню, притащила пса — всего две лапы, товарняком переехало…

Дядя Гиляй замолчал.

Свинец в кастрюле начал плавиться, и дядя принялся размешивать его палкой, приговаривая:

— И душа… его из тени… в мир где ночь царит всегда… не пробьется, не восстанет … не заплачет…

— Ну, вот вы опять, — перебил Аксён. — Опять про ворона! Это же про ворона стихотворение!

— Я ни слова не сказал ни про какого ворона, — дядя булькнул свинцом.

— Да, не сказали, но это ведь те самые стихи, я их узнал ведь! Вы тогда их вслух читали…

— Знаешь, Иван, я в жизни много разных стихов прочитал, — сказал дядя Гиляй. — Может, про ворона тоже. Но поскольку меня очень часто били по голове, у меня там все перепуталось. Такой коктейль сделался, шейк-шерри. И иногда как всплывет, так хоть о баню стучись…

— У нас баня сгнила давно, — напомнил Тюлька.

— Баня сгнила, — усмехнулся Гиляй. — Да у вас тут все сгнило! О вашу баню головой лучше не стучаться — рассыпется! Так что, Вячеслав, ты о баню не стучись, будь осторожен!

Тюлька рассмеялся. Он развел огонь в своем отдельном очаге. Потом собрал уродцев и покидал их в ковш.

— Зачем? — поинтрересовался Аксён.

— Кастет сделаю, — сообщил Тюлька.

— Нельзя кастет из свинца делать, — вмешался дядя Гиляй. — Лучше из бронзы.

— Почему? — спросил Тюлька.

— Свинец мягкий — при сильном ударе он может сплющиться. И тогда пальцы защемит. Бронза тверже. Делай из бронзы.

— А где я бронзу найду? — растерялся Тюлька.

— Ну, это просто. Ты в городе бывал?

— Да.

— Ленина видел?

— Это памятник что ли?

— Ага. Тут все просто — отправляйся ночью в город с ножовкой и… Он там с кепкой, или с газетой?

— С газетой, — сказал Аксён.

— Вот ты, Вячеслав, пойди ночью к Ленину и отпили у него ножовкой газету. Потом измельчи ее напильником в пыль, а эту пыль уже можно сплавить в кастет. Очень просто. Никакого свинца. Ясно?

— Ясно, — Тюлька принялся выуживать плоскогубцами бэтменов из ковша.

Конечности у них стали уже оплавляться, и уродцы сделались еще уродливее, Тюлька доставал фигурки из геены и остужал в банке с водой.

— Когда мы были маленькие, на восьмом заводе стоял железный рабочий, — дядя Гиляй достал сигарету, курить не стал. — Рядом с клубом. Такой, раньше везде такие стояли. С молотом. А в парке в Нельше была балерина гипсовая. Как-то раз в грозу на нее упало дерево и сломало, и балерина стала валяться. А мне ее жалко стало, красивая очень балерина…

Дядя замолчал и все-таки закурил.

— Однажды я взял эту балерину и оттащил ее к рабочему. Взял тележку и отвез на восьмой завод. И приставил. Очень красиво получилось, рабочий ее как бы кувалдой обнимал…

— А потом…

Но узнать дальнейшую судьбу гипсовой балерины и железного рабочего не получилось — на станции рявкнуло, знакомо, по паровозному.

— Поезд… — Тюлька опрокинул котелок, монстрики просыпались на землю страшненькой кучей-малой. — Сейчас же не должно ничего…

Тюлька вскочил и кинулся к железной дороге, прямо через ельник.

Но это были не они, просто кто-то сорвал стоп-кран.

Вечером Аксён ткнул Тюльку локтем и прошептал:

— Тюлька, я тебе рассказать кое-что должен.

— Сплю я, — отозвался из-под подушки Тюлька. — И не надо мне ничего говорить, я не дурак.

— Я тебе не про то совсем хотел, я про Ленина.

— Что про Ленина?

— Ты к Ленину ни в коем случае не ходи.

— Почему?

— Памятники нельзя обижать. Если ты у него что-нибудь заберешь, он всю жизнь потом будет тебя преследовать. Начнет ночью приходить и смотреть в окно. А если кто-то забудет закрыть в доме дверь — придет и задушит. Одной рукой.

Тюлька недоверчиво хмыкнул.

— Ты про олененка слыхал?

— Нет.

— Олененок стоял в главном парке, рядом с дискотекой. Он там с самой войны стоял, его солдаты из Германии привезли. И все этого олененка любили, а дети на нем катались. А потом какая-то пьянь хулиганская их взяла и сломала. Так вот этот олененок стал являться ко всем своим обидчикам по ночам и стучать в стену копытом. Так негромко — тук-тук, тук-тук. А на следующее утро его находили мертвым, а лицо было от ужаса просто неузнаваемо. И так олененок явился ко всем, и все они умерли, кроме одного.

— А что с ним стало? — Тюлька выбрался из-под подушки.

— Он пообещал олененку, что будет каждый месяц будет строить по памятнику оленю.

— Это что, если отпилить кепку у памятника, придется всю жизнь ставить памятники кепкам?

— Точно. Спи давай, завтра день тяжелый будет.

— Почему это?

— Потому.