Мой падший ангел - Ольга Алёшкина

— Артем?.. — робко позвала я и встала.

Затекшее тело не слушалось, поясницу назойливо тянуло вниз. Я подперла её рукой и засеменила, пытаясь не поскользнуться на гладком полу. Шерстяные носки, что надел мне муж этой ночью, скользили. Вышла в холл второго этажа и снова прислушалась, чувствуя нарастающую панику. Такую объемную, затмевающую безразличие ко всему.

— Артем, — шепотом позвала я и толкнула дверь кабинета.

Цари в кабинете полумрак, можно было бы подумать, что он уснул, задрав на спинку голову, пока не присмотришься внимательнее или не подойдешь ближе. Идиотская рулонная штора оказалась поднята, словно продемонстрировать. Я вцепилась в косяк и зажмурилась, но это не помогало. Я отчетливо видела ту же картину. Мужа с откинутой назад головой и кровавой раной от подбородка. Господи, нет!

Мне показалось, кровь была везде. Не зря говорят, что у страха глаза велики. Тогда я просто не верила, что в одном человеке может быть столько крови. Брызги крови на стенах, полу, бурые подтеки на синей рубашке.

Я открыла глаза, шагнула вперёд и руку протянула, словно могла помочь, хотя глаза твердили обратное. Стоило лишь коснуться его руки, странно липкой, ещё хранящей тепло, но определённо неживой, как ужас затопил с головой.

Наверное, я завизжала. Не уверена точно, не помню. Но все порядочные девицы визжат, когда им страшно, а я тогда такой и была — порядочная девица, как она есть. Перепуганная вусмерть только. Я покачнулась, а может подкосились ноги, задела коленями стул, и тело Артема завалилось в сторону. Я упала на задницу и поползла прочь. С трудом, хватаясь за косяк двери, встала на ноги. У меня было единственное желание — бежать прочь из этого дома, в котором так много смерти, что ею все пропахло. Я сама смертью пахну.

Ребёнок упруго толкнулся ногами, словно напоминая — он есть. Он – жизнь.

— Сейчас, сейчас мой хороший, — прошептала я. — Сейчас…

Я не понимала, что следует делать, я знала одно – бежать. Стиснула рукой живот и неслась к лестнице, нужно кричать, нужно позвать на помощь. Схватилась за перила: шаг, второй. Гранитные ступени куда коварнее паркетной доски. Ступенька ушла из-под ног нежданно. От пустоты под ногами, от ожидания свободного падения захватило дух. Я попыталась ухватиться за перила, цепляясь из последних сил, но мою кисть просто вывернуло, обжигая болью. Я покатилась. Некрасиво, не как в кино, ударяясь всеми частями тела. Один из ударов пришёлся на живот. Остановилась внизу, раскинув ноги в стороны, неряшливо, как уличная пьяница.

И заплакала. Не от боли, нет. От осознания непоправимого. На улицу ползла на четвереньках, скуля и завывая, как раненый пёс. Малышка билась внутри моего живота. Я не хотела думать о непоправимом. Нужно позвать на помощь, позвонить в скорую…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я толкнула дверь и заорала. Почувствовала тепло между ног, кажется описалась. Ничего, говорят с беременными это бывает. Там, на холодной улице, возле лужи, подернутой льдом, я останавливаюсь и кричу снова. Истошно, пронзительно. Между ног подозрительно липко, я понимаю, это не моча, падаю на колени, а потом проваливаюсь в небытие. И там — хорошо.

А дальше звуки сирен. Зудящие, нарастающие и бесконечные. Кто-то из соседей услышал выстрел и вызвал полицию, а приехавший наряд — скорую для меня. Артему медики уже не помогут.

Одна каталка сменила другую, голова покачивалась в такт, убаюканная, без мыслей. Сквозь туман, застилавший глаза, я отстраненно смотрела на людей, спешивших помочь. Череда лиц, вопросов, из которых запомнила только один, заданный мне несколько раз, об аллергии на препараты. Укол в медицинской карете, капельница в отделении… и ад. Невообразимый ад, начинавшийся с брошенной кем-то фразы: «отторжение плаценты».

Я рожала свое мертвое дитя двенадцать часов. Двенадцать тягучих часов, оказавшихся вечностью! Тело ломило, рвало на части, я билась, орала от боли и хватала акушерку за руки, умоляя спасти мою дочь. Лишь спустя несколько часов поняла – бесполезно. Обманывать меня даже никто не пытался. И тогда я кричала в пустоту, требуя забрать и меня, чтобы прекратить этот ад разом. Всевышний, проведение и вселенная в этот день на меня забили. Не иначе в бреду, я просила врачей сжалиться и усыпить меня, но добилась лишь одного: заботливые руки акушерки промокнули лоб и утерли лицо. А мне хотелось кусать эти руки. Мне хотелось рвать, буйствовать. 

К рассвету нового дня тело моей мертвой девочки покинуло меня, опустошая живот и душу. Глупая надежда отчаянными крохами теплилась до последнего. Узистка не ошиблась – дочка, которую тотчас же от меня спрятали и унесли. Я не запомнила их лиц, их имен, регалий. Зачем? Мне не придется благодарить их, мой муж не принесет цветы и шампанское или что им там носят? Не станет совать в карманы халатов купюры, вынуждая наигранно смущаться – ой, что вы, не стоит! Ничего этого не будет. Только пустота. Холодная и неживая.

Вырубилась я практически сразу, может мне что-то вкололи, тыкали они меня систематически, не знаю. А может лимит измученного организма исчерпал свои возможности, и он просто не выдержал. Спасительный сон? О-о… нет! Ад не закончился… он и не думал заканчиваться. Проснулась я ночью, от детского плача, доносившегося из глубин коридора, и заскулила сама, мелко сотрясаясь всем телом. Мне казалось моя девочка зовет меня, потеряла, непослушные ноги отказывались держать тело, но я все-таки поднялась с больничной койки и вышла в полумрак коридора. Сразу за поворотом – дверь со стеклом, а за ней, в прозрачных боксах, тугие свертки. Вот же она, моя малютка, в первом от двери лежит, надрывается. С трудом распахиваю дверь, ступаю внутрь и тянусь ослабленными руками.

  — Вам нельзя сюда! — останавливает меня голос. Откуда-то сбоку выходит женщина, высокая, крепкая на вид, такую не одолеть. Она хватает меня за плечи и разворачивает к двери: — Идемте, мамаша, я провожу вас. Вы из какой палаты?

 «Мамаша… Мамаша!» — скулю я, оседаю на холодный пол и бьюсь, пытаясь вырваться, сбежать от цепких пальцев. Они всюду. Они хватают меня, пытаются поднять, подчинить.

Наверное, мне снова что-то вкололи, потому что я опять спала. Следующим утром меня осмотрел врач, а потом они догадались перевести меня в отделение патологии, видя, как я реагирую на заветную комнату за стеклом. В патологии я в основном пялилась в стену и затыкала себе уши, чтобы не слушать болтовню соседок по палате. Чужое волнительное ожидание раздражало. Идея шагнуть с подоконника выглядела всё более и более заманчивой. Однажды я даже распахнула окно, и глянула вниз: апрельские лужи, с остатками грязного снега, второй этаж. Максимум, чего я добьюсь, инвалидности. Я вернулась в кровать и снова уткнулась в стену – только бы ко мне не лезли.