Достоин любви? - Патриция Гэфни

— А мне нет. Эти шрамы спасли мне жизнь. Если бы не они, никто бы мне не поверил. То, что он со мной делал и о чем вы так жаждете от меня услышать… это было настолько чудовищно, что судьи не поверили бы мне на слово без доказательств.

Казалось, Себастьян лишился дара речи. В его глазах появилось какое-то новое выражение, которое Рэйчел могла бы назвать состраданием, если бы не знала его лучше. Одна лишь мысль о сочувствии со стороны лорда д’Обрэ привела ее в такое замешательство, что она вновь повернулась к нему спиной.

Себастьян задул только что зажженные свечи, оставив только одну, и, неожиданно бережным движением взяв Рэйчел под руку, подвел ее к постели. Он даже откинул для нее покрывало. Она горько усмехнулась про себя. Никакая заботливость на свете не могла смягчить низости его побуждений, а насилие нельзя было замаскировать даже самой изысканной деликатностью манер.

Но на этот раз она не оказала сопротивления. Она была измучена и хотела поскорее со всем покончить.

Простыни оказались шелковыми — как и следовало ожидать. Рэйчел натянула верхнюю до самой шеи, опираясь плечами о мягкую гору подушек. Себастьян сел рядом с ней и несколько минут смотрел на нее в молчании, а потом начал снимать рубашку. В его задумчивом лице не было ни жестокости, ни издевки. Он отвернулся и перестал смотреть на нее. Поэтому Рэйчел с некоторой долей любопытства сама стала разглядывать его. Его движения всегда были такими ленивыми и томными, что только теперь, увидев его обнаженным, она убедилась, в какой он великолепной форме. Мускулистый, могучий, вовсе не изнеженный. Рэйчел не находила в нем никаких изъянов; со всей присущей ей честностью она не могла не признать, что он очень хорош собой. Просто прекрасен. Как странно! Рэндольф тоже был недурен собой, и тело у него было подтянутым и стройным для его возраста. Но после первой же ночи, проведенной с ним, от одного лишь вида его тела ей становилось дурно. Ее начинало тошнить.

Себастьян поднялся, чтобы снять брюки, и тут уж ей пришлось отвернуться. Через секунду она почувствовала, как прогибается матрац: он лег рядом. Долгое время между ними царило молчание. Рэйчел хотелось узнать, о чем он думает, хотя это само по себе казалось странным. Почему он вообще до сих пор вызывает у нее любопытство? Почему она не испытывает к нему ненависти за то, что он сделал, за то, что собирается проделать снова?

На этот вопрос у нее не было ответа. Но она понимала, почему ее страх перед ним уменьшился: ей удалось убедиться на личном опыте, что он не такое чудовище, как ее покойный муж. Правда, он утверждал, что ее нежелание придает ситуации остроту, и у нее не было причин сомневаться в том, что он действительно находит положение пикантным, но… он все-таки не причинил ей боли, и в глубине души она была уверена, что никогда не причинит. Применяемые им способы принуждения были куда более тонкими, а следовательно — пусть это софизм, но у нее не было причин его оспаривать, — и более человечными. Теперь, после того, как мужчины использовали ее тело и варварски-жестоким, и иным, не таким грубым образом, она могла с уверенностью сказать, что обращение с ней Себастьяна куда предпочтительнее.

Он опять начал наблюдать за ней, повернувшись на бок, потом принялся изучать ее руку при свете свечи, оставленной на ночном столике, хмурясь и поглаживая огрубевшую ладонь. Волосы, распадясь на две части, обрамляли с обеих сторон его вытянутое книзу, породистое лицо. Он поднял взгляд и задумчиво посмотрел на нее.

— Вы хоть раз испытывали удовольствие в постели с мужчиной?

Его негромкий голос звучал мягко и непринужденно, словно он спрашивал, не приходилось ли ей бывать в Уэльсе в летнее время. Но вопрос, который он ей задал, был далеко не праздным, а промелькнувшая в глазах искра, которую он не успел скрыть под полуопущенными ресницами, в полной мере выдала его жадное любопытство.

— Почему вы считаете, что имеете право задавать мне такие вопросы?

В ее собственном голосе — слишком тонком, слишком громком, предательски задрожавшем — прозвучала паника. Собственное поведение показалось ей жалким и донельзя глупым. В самом деле, вот они лежат в постели бок о бок в чем мать родила, а ее, видите ли, смущает неприличный предмет разговора!

Жестокий рот Себастьяна искривился в легкой усмешке.

— С моей стороны, это невежливо, — сухо признал он, — но все же ответьте. Я хочу знать, доводилось ли вам когда-нибудь получать удовольствие в постели.

— Зачем?

— Вы пребываете в заблуждении, миссис Уэйд. Согласно правилам этой игры вы должны отвечать на мои вопросы, но я не обязан отвечать на ваши.

— Правила…

— …несправедливы, я знаю. Вот потому-то я их и придумал.

Она повернулась лицом к стене.

— Я вам ничего не скажу.

Он промолчал, и в затянувшейся тишине собственные слова показались Рэйчел зловещими.

Вот так отвечает пленный на допросе, готовясь к расстрелу. Наконец послышался тихий шелест шелковых простыней («Голос роскоши», — подумала Рэйчел), но она не обернулась, решительно уставившись в стену. Стену украшали несколько писанных маслом миниатюр, явно принадлежавших кисти одного мастера, подпись которого оказалась для нее неразборчивой. Пейзажи. Совсем не то, что она ожидала увидеть над кроватью в спальне повесы. А впрочем, откуда ей знать? Может быть, козлоногие сатиры и вакханки вышли из моды? Рэйчел принялась разглядывать пасторальную сцену, стараясь не обращать внимания на то, что творилось у нее за спиной.

У нее ничего не вышло. Послышался звук выдвигаемого ящика, и страх пополз по ее коже, словно гадюка. О Боже, нет! Что он делает? Что он оттуда достает? Раздался какой-то стук: это закрылся ящик. Неприятный привкус во рту у Рэйчел превратился в тошноту; она закусила губу, чувствуя, как по всему телу выступает холодный пот.

Матрац опять прогнулся: Себастьян боком сел на постель, повернувшись к ней лицом, легко касаясь коленом ее бедра, и вопросительно окликнул ее по имени, но она не шевельнулась, окаменев от ужаса. Когда он тронул ее за плечо, она подскочила на месте.

— В чем дело? — спросил он озадаченно. — Вы побелели как полотно.

Он провел пальцами по ее щеке, и ее охватила неудержимая дрожь. Еле слышный хрип вырвался из ее груди:

— Ради всего святого…

Себастьян перевел полный недоумения взгляд на то, что держал в руке. Сама Рэйчел не могла решиться на это взглянуть, у нее все переворачивалось в животе.

— Что вас так напугало? Вот это? — Он протянул руку прямо к ее глазам, и сквозь вздрагивающие от испуга ресницы Рэйчел разглядела у него в пальцах маленькую стеклянную баночку. Вот и все. Просто маленькую баночку. Ее сердце замедлило свой безумный бег.

— Что… — ей пришлось перевести дух, — что это?

Многозначительно ухмыляясь самой коварной из своих усмешек — медленно, одним уголком рта, — он открыл баночку, поднес ее к носу и с удовольствием вдохнул с закрытыми глазами.