Единственная - Стефани Лоуренс

– Все звали ее Джули, и только мой отец назвал ее полным именем: Джули Леа.

Несколько минут оба молчали. Потом он встал.

– Оставайся здесь. Мне нужно посмотреть, что внутри. Это оказалось не так легко, как со шлюпкой. Яхта, ибо это была именно яхта, хоть и очень маленькая, была затянута парусиной, привязанной морскими узлами. Он распутал те, что на корме, и откинул парусину.

Мачта, такелаж, паруса, весла… все как обычно. Но Чарлз продолжал искать. И наконец нашел: под передней банкой валялся смятый пучок веревки и ткани: набор сигналов.

Пенни тоже встала, отряхивая бриджи, и подошла ближе, чтобы рассмотреть флаги: цветные квадраты с различными символами.

– Что это такое? Ничего не узнаю.

– Французские морские сигналы, – поколебавшись, пояснил Чарлз. – Имея это, совершенно не обязательно подходить близко к французскому судну: достаточно, чтобы их можно было разглядеть в бинокль.

Пенни протянула руку к одному флажку.

– А это?

– Ты и сама знаешь, – выдавил Чарлз.

– Да. Герб Селборнов.

Она устало поникла и схватилась за сердце, словно боясь, что оно выпрыгнет из груди.

– Как они могли?

Чарлз снова свернул груду ткани.

– Мы пока еще не знаем, что они сделали, – спокойно возразил он.

– Знаем, – сухо бросила она. – Каждый раз, когда Эмберли передавал папе дорогостоящую тайну, тот посылал Молле к островам, поближе к французскому люгеру. Молле вывешивал сигналы, сообщавшие французам, когда и куда выслать судно, а потом папа выходил в море с контрабандистами, говорил с каким-то французом и выдавал очередной государственный секрет в обмен на коробочки для пилюль. Позже, когда папу сменил Гренвилл, он посылал к французам Джимби, и теперь Джимби убит.

Омерзение и отвращение звучали в ее словах, эмоции столь сильные, что она почти ощущала их горький вкус.

– Собственно говоря… – Голос Чарлза, по контрасту, был холодным, почти отрешенным. – Хотя твои теории почти наверняка правильны, мы все же не знаем, что именно они передавали.

– Что-то такое, за что французы были готовы платить дорогим антиквариатом: ты видел коробочки для пилюль.

– Так-то оно так, однако…

Он сунул флажки ей в руки и обнял, вынуждая поднять глаза.

– Пенни, я знаю эти игры: сам играл в них последние тринадцать лет. Вещи далеко не всегда таковы, какими кажутся. Остынь, и немного подумаем. Прежде всего мне необходимо послать в Лондон гонца. Возможно, Далзил еще не успел проверить. Ты слышала Денниса Гиббса. Кто знает, вдруг твой отец был замешан в чем-то куда более глубоком, чем мы предполагали.

Он старайся найти извинения, чтобы она не чувствовала себя такой несчастной. Столь жестоко преданной отцом и братом. Боль в сердце и душе становилась все острее. Чарлз пытался облегчить ее страдания, но…

Она молча кивнула.

Пришлось подождать, пока он не затянул яхту парусиной и не завязал узлы. Какое счастье, что сейчас темно и тихо.

Чувствовала она себя ужасно. Подозрения зрели в ней много лет; только за последние несколько месяцев она обнаружила столько новых фактов, рисующих отца и брата в ужасном свете.

В глубине души она понимала, что вся реакция на предательство родных каким-то образом связана с тем, что она испытывает… до сих пор испытывает к Чарлзу. Мысль о том, что деяния брата и отца, совершаемые ими ради собственной пользы и прибыли, могли привести Чарлза и ему подобных на край гибели, поставить в еще более опасное положение, потрясла ее до глубины души, наполнила чем-то куда более буйным, неукротимым, чем обычная ярость, чем-то куда более мощным и разрушительным, чем обычное пренебрежение.

Чарлз выпрямился, еще раз проверил узлы и лини, державшие яхту. Пенни смутно подивилась превратностям судьбы, приведшим ее сюда, к трупу бывшего друга Гренвилла, поплатившегося за свою роль в заговоре. Но теперь свидетельство измены у нее в руках, а рядом стоит Чарлз.

– Пойдем. – Он взял у нее сигнальные флажки, подхватил под руку. – Едем домой.

Он имел в виду Эбби, и она была этому рада. Ее домом был Уоллингем-Холл, и все же думы об отце и брате так растревожили, что она вряд ли обретет там покой.

Подойдя к Домино, Чарлз приторочил флажки к седлу, усадил ее на кобылку и поехал вперед. Чуть подальше речная тропа соединялась с другой, уже пошире, ведущей к Лостуителу.

Они добрались до Эбби только под утро. Чарлз снова велел конюхам идти спать, а сам развел коней по стойлам.

Пенни попыталась расседлать кобылу, но поняла, что дрожит в ознобе. Одно дело размышлять, строить планы и версии, даже принимать участие в расследовании, и совсем другое – найти недавно убитого шпиона вместе с неоспоримым доказательством измены отца и брата.

Голова раскалывалась, мысли разбегались. Прерывисто вздохнув, она вынудила себя работать: расседлала кобылу и растерла соломой.

Чарлз поглядывал на нее, но молчал.

Закончив растирать свою лошадь, он подошел помочь Пенни, все так же не произнося ни слова.

Пенни задала кобылке корму и воды, после чего прислонилась к перегородке стойла и стала ждать.

Он оставил путаницу флажков на верху перегородки, откуда издевательски подмигивал герб Селборнов. Пенни отвернулась.

Чарлз вышел из стойла, прикрыл дверцу, сгреб флажки, и они направились к дому. Оказавшись в вестибюле, он тихо попросил:

– Пойдем в библиотеку.

Она подчинилась, слишком уставшая, чтобы допытываться о причинах.

Он повел ее в комнату, сунул флажки в ящик письменного стола и отошел к подставке для графинов с вином. Налил бренди в два бокала и протянул один ей:

– Выпей.

– Я не пью бренди, – отказалась она. Он сделал глоток и строго свел брови:

– Предпочитаешь, чтобы я влил в тебя бренди?

Пенни недоуменно уставилась на него, почти уверенная, что он не посмеет, и неожиданно осознала, что Чарлз не шутит. Она пригубила, поморщилась:

– Какая гадость!

И отставила бокал. Он шагнул к ней. Пенни сверкнула глазами, снова схватила бокал и глотнула.

Чарлз продолжал смотреть на нее, пока она не осушила бокал.

– Молодец.

Он поставил ее бокал на стол вместе со своим и снова взял ее руку.

Ей уже надоело, что он вечно тащит ее за собой, но с другой стороны, это означало, что времени думать не остается.

Ее покорность тревожила Чарлза. Он понимал, что она верит в измену родных и это хуже любой пытки. Неприятно видеть ее в таком состоянии. Она казалась такой беззащитной и хрупкой, что могла в любой момент рассыпаться на миллион осколков. Он всегда видел в ней ту, которую должен защищать, и по этой причине не мог бормотать банальности. Не мог предложить ей ложную надежду.