Лучшее во мне - Николас Спаркс

Доусон бежал вдоль берега моря, по плотному, слежавшемуся песку, вяло догоняя нырявших в волнах крачек. Несмотря на ранний час, пляж был полон: кто-то вышел на утреннюю пробежку, кто-то выгуливал собак, дети уже вовсю строили замки из песка. За дюной на террасах люди, положив ноги на перила, наслаждались утренним кофе.

С гостиницей Доусону повезло: в это время года те отели, что у пляжа, как правило, забиты до отказа, и ему пришлось обзвонить несколько мест, прежде чем нашелся номер, от которого только что отказались. У него был выбор, где поселиться: здесь или в Нью-Берне, но поскольку в Нью-Берне располагалась больница, решил, что лучше обосноваться где-нибудь от нее подальше. Он собирался лечь на дно. Тед этого, конечно, так не оставит.

Как Доусон ни старался, не мог выбросить из головы темноволосого незнакомца. Если б он за ним не пошел, не узнал бы об устроенной Тедом засаде. Призрак поманил Доусона, и он — как в прошлый раз, в океане, после взрыва на платформе — двинулся на его зов.

Эти случаи не выходили у Доусона из головы — крутились один за другим, замыкаясь в круг, не давая покоя.

Одно чудесное спасение могло оказаться просто случаем. Но два? Доусон впервые задумался, не действует ли темноволосый незнакомец, спасая его с каким-либо дальним прицелом, возможные мотивы которого Доусону неизвестны.

Пытаясь прогнать от себя эти мысли, он прибавил ходу. Воздух вырывался из легких с трудом. Не сбавляя темпа, Доусон снял с себя рубашку и, как полотенцем, обтер потное лицо.

Затем он, сфокусировав взгляд на маячившей вдалеке пристани, решил бежать к ней, еще увеличив скорость, и через несколько минут мышцы его ног горели. Он хотел достичь предела своих физических возможностей, при этом глаза его продолжали бегать по сторонам: сам того не замечая, он сканировал людей на пляже в поисках своего темноволосого незнакомца.

Добежав до пристани, Доусон, однако, не остановился, но продолжил бег в том же темпе до самой гостиницы. Впервые за долгие годы к концу пробежки он чувствовал себя хуже, чем в ее начале. Он согнулся, не в силах отдышаться. В ответах на свои вопросы он не продвинулся ни на йоту и не мог не ощущать кардинальных перемен, произошедших в нем с момента приезда в город. Все кругом теперь казалось иным, и причиной тому были не темноволосый незнакомец или Тед и не кончина Така. Все изменилось из-за Аманды. Воспоминание, живущее в его памяти, вдруг стало реальностью, вибрирующей, живой версией прошлого, которое никогда не отпускало Доусона. Юная Аманда снилась ему не раз. Интересно, подумал он, какой она будет в его снах теперь? Чем она станет для него? Этого он не знал. Но в одном он не сомневался: когда Аманда с ним, ему ничего больше от жизни не нужно. Мало кому доводится пережить такое.

Жизнь на пляже наконец стихла. Люди после раннего моциона возвращались к своим машинам, в то время как отдыхающие еще не расстелили свои полотенца. Ритмично, наводя дремоту, о берег плескались волны. Доусон, прищурившись, смотрел на море. Размышления о будущем приводили его в отчаяние. Нельзя было сбросить со счетов тот факт, что у Аманды муж и дети. Некогда пережитое расставание с ней навсегда оставило в его сердце глубокую рану, и мысль о том, что придется снова пережить все это, внезапно стала Доусону невыносима. Ветер набирал силу, шепча на ухо, что время, отпущенное ему с Амандой на сей раз, истекает. Доусон направился в холл гостиницы. Осознание печальной реальности лишало его сил. Как жаль, что ничего нельзя изменить.

Пропорционально выпитому кофе в Аманде росла готовность для разговора с матерью. Они расположились на задней веранде, выходящей в сад. Мать в безупречной позе сидела в белом плетеном кресле, одетая так, словно ждала в гости самого губернатора, и разбирала события прошедшего вечера. Ей, по-видимому, доставляло удовольствие разоблачать бесконечные заговоры и скрытую критику в тоне и словах подруг за ужином и игрой в бридж.