Дерзкие. Будешь должна - Катерина Пелевина

— Ну хули ты смотришь. Соси его, — толкаю сильнее. Как можно унизительнее и тошнотворнее. Обожаю этот пиздец в глазах. Нет, я точно ебанутый…

Снимаю предохранитель, а потом чувствую ладонь на моём плече. Почти невесомо, но чувствую. Решаюсь посмотреть, вдруг это ангел. Вдруг это Лина меня останавливает. Но нет. Это ведьма. Моя ведьма. Стоит и смотрит своим огненным взглядом. И я вижу в нём всю боль, что он когда-то ей причинил. Мне кажется, будь пистолет у неё в руках, она бы давно нажала на курок. Потому что я смелее женщины никогда не встречал. Потому что когда она злится и когда защищается, она перестаёт быть той Катей, которой обычно является.

— Отпусти его. Не марай руки, — просит она, сжимая мою кожу. И я как покорный пёс слушаюсь, хоть и готов их замарать. Я готов. Готов. И ещё раз так готов марать. Только ради неё. — Идём…Глеб…

Я встаю с него, пока он лежит в луже своей крови, слюнях и неизвестно чем ещё. Даже думать не хочу.

Заходим обратно на кухню. Мать обнимает сына. А я, несмотря на все Катины закидоны, всё недовольство, все вот эти вечные выкрутасы, вынимаю из-за пазухи пачку денег. Я заранее знал, что будет что-то подобное. Плюс-минус. В любом случае бы отдал им. В любом.

— Если примете его обратно, он сломает Вашего сына, — говорю, так как считаю нужным её уведомить. Иногда люди охотнее слушают от других то, что сами не понимают и отказываются видеть у себя под носом. — Здесь сто тысяч долларов. Уезжайте отсюда. Купите себе дом, найдите работу. Устройте сына и будьте, наконец, свободны от этого дерьма. Если не хватит — я пришлю ещё. Можете сказать моим людям, и они сами организуют переезд. Но Катю я больше в это вмешивать не позволю. Ей сюда дорога закрыта, если здесь будет он.

Я, не церемонясь, ухожу, даже не глядя на Катю. Не хочу. Просто иду на улицу мимо того ушлёпка и достаю пачку сигарет. Облокотившись на веранду, смотрю куда-то вдаль и начинаю дымить. Когда-нибудь я сдохну от этих сигарет. Точно. Я слишком много парюсь, а потом дымлю, как паровоз, хотя и стараюсь отвлекаться на ебучую жёвку. Катя же выходит следом. Думал, она начнёт возникать насчёт денег, но слава Богу нет. Просто идёт к машине. Видит в каком я сейчас состоянии. Мне будто душу наизнанку вывернули.

— Поехали, Глеб. Серёжа позвонит мне, как соберет вещи и попрощается с друзьями. А потом…Я помогу им с матерью подобрать что-то, — сообщает она и я молча следую за ней. Раз всё решила. Раз такой план — пусть. Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.

Докуриваю уже возле тачки, а потом сажусь за руль. Едем снова в тишине, пока вдруг…

— Твоя рука никогда не заживёт.

— Она два года уже не заживает, но заживёт. Рука — не сердце.

— Глубоко. По-философски даже, — стебёт она меня, и я ухмыляюсь. Любые её фразы заставляют меня вспыхивать как сверхновая в сто миллионов раз сильнее обычного. Но она продолжает. — Спасибо. За меня никто и никогда… Так что, просто спасибо…

Молчу. Проглатываю ком. Как это никто и никогда…Как? Пиздец мне хуёво от этих слов. Будто насосом из организма всю кровь разом выкачали.

Едем дальше, дождь начинается, накрапывает, а она смотрит на меня, ловлю её изумрудные своими. А затем невольно взгляд свой возвращаю на дорогу, хотя всё время бы на неё только и смотрел. А теперь капли по лобовому растекаются, и я скорость сбрасываю. Просто хуёво на душе, дерьмово ничего не сказать. А ей сейчас каково? Даже думать не хочу.

— Зачем? — спрашивает она, когда я останавливаю тачку на обочине. — Опять курить?

— Нет, просто помолчать, — отвечаю и оборачиваюсь к ней. Несколько минут просто рассматриваем друг друга в полной тишине. Вечереет. Вроде между нами пятьдесят сантиметров, а вроде и километры. Вроде и ненавижу, а вроде и всё остальное.

Она вдруг касается своей ладонью моей щеки, сокращая между нами расстояние за секунду. Просто касается. Смело и неожиданно. И даже от этого меня током прошибает. Электромагнитные волны проникают под кожу и выжимают меня на максимум. Можно сказать, что одно касание пьянит…Крепче вискаря…Одновременно и удушает. Будто змея на моей шее. Петля. Удавка. Всё сразу.

Жмусь к её ладони своим лицом. Чувствую нежность её пальцев. Их теплоту. И бесконечное спокойствие от этого невинного бередящего душу касания. А внутри хочется чего-то омерзительно блядского. Как и всегда. Внутри разгорается пламя. Неконтролируемое притяжение. К её плоти, к её внутренностям. Тянет. Как семь смертных грехов, как Адамово яблоко, как первобытные инстинкты. После драки хочется любви. Хочется, чтобы хозяйка приласкала. Чтобы она похвалила. И я понимаю, как стал жалок рядом с ней. Это полный пиздец. Я же льну к ней. Я же разлагаюсь. Кто её чертов создатель раз сделал её такой желанной, такой недоступной и драгоценной для меня?

— Глеб, я ещё сильнее запуталась, — шепчет она, разрывая этот контакт. Может, только пытается это сделать. А, может, действительно хочет обернуть вот этот крышесносный интимный момент единения в пиздецки неважный бессмысленный отталкивающий разговор. Не знаю. Но вот я перехватываю её ладонь и начинаю целовать её. Целовать. И лизать. Просто не могу не лизать, будто в этом сейчас смысл моего существования. И от одного только касания языком вся кровь из организма приливает вниз вместе с мозгами. Иуда в моём теле намного сильнее, чем я думал.

— Что ты делаешь, — дрожаще, практически испуганно спрашивает она, а я, блядь, не могу уже остановиться.

— Сделай то же самое и поймёшь, — отвечаю, протягивая ей свою руку. — Уверен, что поймёшь…

Никакой брезгливости, никаких принципов, ничего не хочу знать. Хочу, чтобы сосала мои пальцы. А я буду лизать её. И похуй вообще, что это извращение. Хорошо понимаю, что если она испытывает ко мне то же самое…Если да — она сейчас их примет.