Американка - Хэдди Гудрич

Что за странные истории он мне рассказывает? Странные и вызывающие боль. До этого я слушала его поверхностно, с почти литературным отстранением, но сейчас меня пронзило сострадание. У меня свело живот знакомой тупой болью, которую не победить, в ней можно только раствориться.

— Чувствуешь вот здесь? — спросил Раффаэле, указывая на подбородок.

— Почти ничего не видно, — ответила я и провела пальцами по шраму. Мое поглаживание — почти ласка.

— Сейчас да. Но если у меня начнет расти борода, на этом месте ее не будет. — Раффаэле бросил затуманенный взгляд на море. — Раньше мама была спокойнее, но после смерти отца у нее испортился характер.

Мы стояли плечом к плечу, ткань к ткани, и я чувствовала, как напряглись его мускулы.

— Ты очень напряжен, — произнесла я и протянула руку, чтобы помассировать его плечо. Сама не знаю, почему я так себя вела, почему сказала эту банальность. Как будто он — мой муж, который вернулся вечером домой с работы. Я знала только, что мне приятно мять эту плотную и податливую массу мышц под тканью рубашки. Ему массаж тоже нравился. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и повернулся ко мне. Его лицо выражало что-то новое и непонятное.

Раффаэле приблизил свое лицо к моему, но не поцеловал. Он прижался ко мне носом — такое эскимосское приветствие. Потом немного потерся носом вправо и влево, влево и вправо, словно хотел погладить меня по лицу, но не мог использовать руки, потому что был в наручниках.

— Я тебя не трону, — прошептал он. Его губы едва-едва касались моих, дыхание с ароматом вермута белым облачком смешалось с моим. Но Раффаэле все еще не целовал меня и все еще бормотал: «Не трону, не трону». Вперед-назад, вперед-назад — какое-то гипнотизирующее движение блесны перед рыбой. Я смутно догадывалась об игре, которую он тут разыгрывал; наверное, он меня дразнил. Может, через несколько секунд он снова издаст душераздирающий крик, как в замке, а потом будет довольно усмехаться. Нет, он никогда меня не поцелует. Или поцелует? Ожидание было невыносимым.

— Не трону, — повторял и повторял Раффаэле, и вот наступил момент, когда я не могла больше терпеть и приоткрыла рот.

Вот ловушка, которая меня поджидала, — на этот раз не крик, а беззвучный взрыв желания, острого и могучего. Его губы были готовы, они ждали, и он словно засосал меня внутрь, обнажив спрятанный голод и желание обладать. Он хотел поглотить меня, хотел сделать меня своей.

— Какое поэтичное место, — вдруг сказал парень, вышедший на террасу под ручку с девушкой. — Чистая поэзия.

— Да чтоб тебя… — пробормотал Раффаэле, взял меня за руку, и мы вернулись обратно.

* * *

Остаток вечера у меня кружилась голова от выпитого, а вокруг вращались мыльные пузыри. Я больше не танцевала и не пила, у меня слишком болел живот. И только вернувшись домой, осторожно двигаясь в ванной, чтобы никого не разбудить, я поняла, что у меня начались месячные. Я вернулась вовремя: видна была только капля. Но любая подобная капля напоминает о первых месячных.

Мне 12 лет. Утром я увидела какие-то капли на белье, но отмахнулась от них. Как будто ты купил новый кран, а из него капает, и ты надеешься, что это не поломка, а так, мелочь, само пройдет. Сомнения вернулись только в школе, на биологии, пока учительница рассказывала нам про фотосинтез.

Что-то похожее происходит, когда тебе снится, что ты писаешь. Секунду ты испытываешь облегчение, глубокое расслабление, но потом в животной и всегда бодрствующей части твоего мозга зарождается подозрение. Вдруг если ты не проснешься сейчас же, то окажешься в мокрой постели? И действительно, мне было даже приятно ощущать, как теплая кровь текла по бедрам, но я тут же поняла, что моей маленькой ежедневной прокладки не хватит, чтобы остановить этот поток. За несколько секунд промокли трусы и мои любимые брюки из лилового вельвета. Они прилипли к ногам, как будто я пыталась перейти вброд реку.

Надо было что-то делать, но я не могла пошевелиться. Вокруг за выстроившимися в аккуратные ряды одноместными партами сидели мои одноклассники. Они смотрели, как учительница биологии, высокая женщина с мощными плечами и кудрявыми черными волосами, рисовала лист на доске. Я тоже смотрела на доску, не осмеливаясь взглянуть вниз. Я так и не поняла до конца, какой ужас со мной случился.

Наконец прозвенел звонок. Все одноклассники собрали вещи и побежали на следующий урок. Только я не вставала. Учительница подошла ко мне.

— Фрида, урок закончился. Ты можешь идти. — Но, кажется, она прочла ужас в моих глазах, потому что сразу спросила: — Ты плохо себя чувствуешь?

Я не сказала ни слова, только слегка отодвинула ногу. Она сразу все поняла, хоть и вздрогнула. Я сидела в луже крови. Легкая судорога пробежала по ее лицу, но, кроме этого, я не заметила ничего.

— Хорошо, посиди тут.

Учительница невозмутимо подошла к двери. Уверенными жестами и своим крупным телом разогнала толпу учеников, которые уже были готовы войти в класс, украшенный фальшивыми человеческими скелетами и аквариумами с настоящими черепахами. Потом учительница заперла дверь на ключ. Сквозь стекло двери я видела незнакомые лица старшеклассников, им было любопытно, что за обстоятельство, какое волнующее ЧП не пускало их в класс. Мы все любили уроки биологии почти так же, как ЧП. Нам нравилось подавлять отвращение во время вскрытия лягушек, нравилось удерживать смех во время уроков о половом просвещении.

Потом учительница взяла свой плащ и подошла ко мне. Я не поняла ее. Мне же не холодно. Или холодно? Ноги, по крайней мере, у меня дрожали. Это был красивый плащ, длинный, черный, с атласной подкладкой. Когда она накинула мне его на плечи, я утонула в нем, словно в волшебном одеянии фокусника. Тогда я поняла, что она задумала, но все равно попыталась отказаться, потому что боялась испачкать ее плащ.

Я хотела встать, но у меня подкосились колени, словно я потеряла слишком много крови. Плащ доходил до пола. Учительница обняла меня за плечи, прижала к себе, и мы вместе медленно пошли к двери. Через какое-то время мы дойдем до медсестры, сторож все уберет, никто ничего не узнает. Только мы будем посвящены в тайну.

Перед тем как выйти из кабинета, я обернулась посмотреть на свой стул. Зрелище оказалось ужасным и прекрасным одновременно: сидение было все в ярко-красной, как валентинки, крови.

Глава 8

Как-то днем я только закончила прибираться дома, когда услышала,