Клятва Хана - Наташа Айверс

цветами и дымом — как степь на закате. Он прижимался к ней щекой, вдыхал запах волос и тела, гладил пальцами плечи, бёдра, запястья — будто боялся забыть. Она дрожала, тихонько стонала, приоткрывая губы и выгибаясь навстречу его прикосновениям, и в те мгновения он чувствовал: она — его. Целиком.

Когда одежда упала на пол, Ли Юн вздрогнула — не от холода, а от накатившего желания вновь оказаться в его объятиях, чтобы его тело вновь прижимало её, чтобы его руки снова блуждали по её телу, зажигая каждый миллиметр кожи.

Ей нужна была его тяжесть. Его жар внутри и снаружи. Его голос у самого уха.

Они не могли насытиться друг другом. Хан показывал это открыто: в жадных движениях, в шёпоте, в том, как погружался в неё без остатка, с каждым толчком желая большего. А её выдавали дрожащие пальцы, томные стоны, и то, как она подавалась ему навстречу, забыв о правилах поведения принцессы династии Тан, что ей вбивали в голову с самого детства. Она оплетала его руками и ногами, словно не могла насытиться им и его страстью. Быть с ним — значило тонуть в тёмных, полных тайн водах, где не видно дна, но выныривать не хотелось. Теряться в нём, ощущать его силу и одновременно нежность к ней было похоже на прыжок с отвесной скалы вниз — страшно, захватывающе, но невозможно остановиться.

Они потеряли счёт времени, снова и снова растворяясь друг в друге. Он знал, что должен идти. Что так и не решил, когда выезжать. Но не мог уйти. Не после того сна и страха, что он испытал впервые за долгое время… не за себя. За неё. Она будто стала его частью — дыханием, кожей, ритмом. Он хотел чувствовать её рядом. Всегда.

Снаружи доносились приглушённые голоса: кто-то точил нож, смеялись багатуры у очага, глухо ржали кони. Лагерь жил своей утренней жизнью — привычной, размеренной.

Ли Юн лежала на боку, укрывшись лишь уголком покрывала. Наблюдала, как он собирается — медленно, будто неохотно. Надевал боевые сапоги, затягивал ножны, перекладывал ножи в пояс, пристёгивал амулет к груди — тот самый, с бирюзой и шерстью волка, куда теперь была вплетена чёрная нить — прядь её волос. И в тот миг, когда его пальцы скользнули по волосам, что оплетал контур амулета, сплетённого женой, будто проверяя — на месте ли, — уголок его губ дрогнул. Почти незаметно. Но она успела уловить это: ту скупую, быструю улыбку, что вспыхнула и исчезла. Он, наверное, вспомнил, как она вручала амулет — краснея и путаясь в словах, которым её учила Ашлик, будто боялась, что он рассмеётся. В Поднебесной дарили нефрит, золото, благовония… А тут — шёрстка волка и кусок бирюзы, оплетённые её волосами, да на простом кожаном шнуре.

Но он не рассмеялся. Просто потянул её за руку — резко прижал к себе, выбив из её лёгких воздух. А потом занялся с ней любовью — не снимая амулета.

Он распрямился. Застыл, глядя на неё. Ли Юн поднялась, молча накинула лёгкую тунику и штаны — чтобы проводить. Он помог ей затянуть пояс — крепко, но бережно. Она завязала шнурки его боевых сапог — встав на одно колено, и Баянчур усмехнулся. Даже в этой позе жена умудрилась сохранить прямую спину и гордость принцессы.

На выходе он вдруг остановился, обернулся к ней. Глаза — тёмные, серьёзные. Как будто он собирался что-то сказать… и всё-таки не сказал. Взял её плащ, что лежал у входа, и накинул ей на плечи — запахнул, поправил ворот. Его пальцы задержались на миг — тёплые, тяжёлые. Её руки в ответ легли на его плечи — пригладили мех. Тихо, с акцентом, но уверенно — произнёс по-китайски:

— Дэн во. Жди меня.

Потом взял её ладонь. Не просто поцеловал — прижался губами к раскрытой руке, как будто клеймил. Поцелуй был жадным. Тёплым. Собственническим.

— Ты моя, — сказал он по-уйгурски.

А потом, почти шёпотом, по-китайски:

— Во дэ. Моя.

Баянчур откинул полог и шагнул за порог.

Резкий свист, поток воздуха перед лицом — как будто птица взмахнула крылом — и в следующую секунду гортанный хрип прорезал полуденное спокойствие. Стражник, стоявший слева от входа, вздрогнул. Из шеи торчало древко — короткое, обмотанное чёрной кожей, с тонким, изогнутым наконечником. Он захрипел, схватившись за горло, из-под пальцев быстрыми толчками хлестала кровь.

Глава 21

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Ещё до того как охранник осел на колени, правая рука Баянчура уже скользнула к поясу — беззвучно вытягивая ятаган из ножен. Левой рукой он резко толкнул Ли Юн себе за спину — с такой силой, что она бы упала, если бы не ухватилась за полог.

— Таскиль! — рявкнул хан. — Головой отвечаешь! Уводите её к Кюль-Барысу!

Слева к ним метнулись силуэты — багатуры с синими нашивками на предплечьях, цвет личной стражи наследного хана. Исписанные родовыми символами щиты из шлифованного дерева, обтянутого кожей, сомкнулись стеной — прикрывая Ли Юн со всех сторон, заслоняя от стрел.

В тот же миг из-за дальней линии шатров донёсся приглушённый, но нарастающий гул копыт. Всадники мчались во весь опор, пересекали загоны, стремительно приближаясь к центру ставки каганата.

— Внутрь! Через задний полог! — коротко скомандовал Таскиль. — Живо!

Они ещё не успели выбраться наружу, когда кто-то ударил в медный гонг у коновязи. Сигнал тревоги пронёсся по ставке — короткий, резкий… и внезапно оборвался. Не надо было гадать, что это значит: дозорного уже не было в живых.

На выходе из шатра Ли Юн услышала дикий боевой клич «Уру! Кыр!»: сначала с востока — со стороны загонов, а затем — с юго-запада. Ржание лошадей, предсмертные хрипы воинов, поражённых стрелами… и — голос мужа.

Баянчур выкрикивал приказы — резко, яростно.

— К загонам! Без коней мы не жильцы! Разбиться на тройки! Кто доберётся до коней — скачите к южному склону! Отрезать подход! Остальные — в круг! Держим центр, пока не выведем кагана!

Часть багатуров, не дожидаясь повторения, сорвалась с места — рывками, по-волчьи, в сторону загонов, пригибаясь и уворачиваясь от стрел. Остальные заняли позиции по периметру шатров — не строем, а дугами, перекрывая проходы. Щиты — на плечах, копья — наперевес.

Сердце Ли Юн сжалось от страха за них: на ставку обрушились сотни вражеских всадников — быстрые, слаженные отряды. Основное войско уйгуров — почти четыре тысячи — было в полудне пути. А здесь, в