Яблоки из чужого рая - Анна Берсенева

Погода в день рожденья случилась такая, в которую, согласно поговорке, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Вообще-то ничего другого от ноября и ожидать не приходилось, но Аня все-таки надеялась, что погода окажется хоть чуть-чуть посветлее, чем обычно. Может быть, если бы с самого утра не пошел мокрый снег, не задул пронизывающий ветер и не стало бы темно из-за низких туч, мама воспринимала бы ее поездку хоть чуть-чуть менее мрачно.

Но снег валил крупными влажными хлопьями, ветер свистел, сотрясая оконные стекла, тучи задевали верхушки тополей во дворе, и родители провожали Аню так, словно она отправлялась куда-нибудь в глухую тайгу, где ее непременно съедят медведи. Правда, после разговора с Сергеем они притихли и смотрели на дочку уже не с отчаянием, а с каким-то удивлением, но мама все равно то и дело глотала маленькие валериановые таблетки, а папа напевал какую-то фальшивую мелодию, безуспешно притворяясь спокойным.

– Ольга Николаевна, Александр Матвеевич, не беспокойтесь, – повторил Сергей, уже стоя на пороге. – Анюта через три дня вернется, я вам это обещаю.

– Но мы ведь даже не знаем, умело ли вы водите машину! – воскликнула мама.

– Умело, – ответил он. – Я не повез бы Анюту, если бы не умел водить машину.

Он сказал это так, что даже мама не нашлась с возражениями.

Ане показалось, что глаза у него смеются. Но самой ей было не до смеха. В ушах до сих пор звучали мамины вчерашние рыдания, и папины восклицания, что он запрещает… и в каком качестве ты туда поедешь… и что ему может прийти в голову, он же, в сущности, взрослый мужчина, неужели ты не понимаешь… и как тебе в голову могло такое прийти, ты же еще ребенок!.. То, что пришлось обзванивать подружек, отменяя празднование, по сравнению с этим показалось ерундой.

Из-за всех этих волнений и переживаний Аня как-то позабыла, что ей предстоит знакомиться с Сережиной мамой. А может, и хорошо, что позабыла. По крайней мере, она не испугалась, когда из «Запорожца» вышла невысокая, как ей показалось, совсем невзрачная женщина и, поздоровавшись, спросила:

– Ты где сядешь, Анечка, впереди или сзади?

– Где вам удобнее… – невпопад ответила Аня.

Испугаться-то она не испугалась, но все-таки смутилась.

– Мне удобнее сзади. – Та улыбнулась совсем как Сергей – едва заметно. – Я по дороге подремлю. Меня Антонина Константиновна зовут.

– А меня Аня, – еще более невпопад представилась Аня.

Чтобы поскорее избавиться от этой неловкости – общения с незнакомым взрослым человеком, с которым непонятно, как себя вести, – она юркнула на переднее сиденье «Запорожца». Но тут же вспомнила, что задней дверцы у этой машины нет, а значит, надо сначала пропустить назад Сережину маму, которая стоит рядом… Аня стала толкать дверцу, забыв нажать на рычаг и сердясь на себя за суетливость и неловкость. Но прежде чем она успела снова выбраться на улицу, Сергей открыл свою дверцу, откинул водительское сиденье, и, быстро обойдя машину, Антонина Константиновна забралась назад с его стороны.

Задремала она в самом деле сразу – даже раньше, чем выехали с Ломоносовского проспекта на Кольцевую дорогу. Осторожно обернувшись и увидев, что глаза у Сережиной мамы закрыты и голова склонилась на грудь, Аня вздохнула свободнее. Она думала, что сейчас придется если не отвечать на любопытные расспросы, то по крайней мере о чем-нибудь беседовать. Ну, хоть о погоде, что ли, невозможно же будет всю дорогу молчать, сидя втроем в тесноте машины. Как-то не верилось, что Сергей вдруг начнет непринужденно болтать о том о сем, а значит, разговаривать с его мамой придется ей…

Но оказалось, что делать этого не надо. С Сергеем никогда не надо было делать ничего нарочитого, требующего каких-нибудь неловких усилий. И, как стала догадываться Аня, это у него было наследственное.

– Спасибо, Анюта, – сказал он, не отводя взгляда от дороги.

И вдруг обнял ее и, одной рукой притянув к себе, поцеловал так, что у Ани зашлось дыхание. Она ни с кем, кроме него, никогда не целовалась, но почему-то знала, что никто не мог бы так поцеловать. Так, чтобы зашлось дыхание и сердце взлетело к самым губам. Это было очень странно, совсем необъяснимо! Откуда она может знать, как все было бы с кем-то другим, если ни с кем другим ничего не было? Но это было именно так: оттого, что она была с Сергеем, мир открывался ей неизвестными своими сторонами, говорил о себе что-то такое, чего она иначе никогда бы в этом мире не поняла.

– Хорошо, что ты сегодня родилась, – сказал он, оторвавшись от ее губ. – То есть не именно сегодня, а вообще. Не бойся, я слежу за дорогой. Да и шоссе пустое, выходной же.

– Я не боюсь, – улыбнулась Аня.

«Я с тобой ничего не боюсь», – подумала она, но вслух сказать постеснялась.

Каширское шоссе действительно было пустынно. Мокрый снег уже прошел и на асфальте даже успел растаять – лежал тяжелыми клочьями только на придорожных голых кустах. Аня смотрела в серую мглу впереди, и ей казалось, что это не обычная ноябрьская мгла, а необыкновенный мир, сияющий всеми красками счастья.

Когда Сергей переключал скорости, она касалась пальцами его правой руки, а когда обе его руки лежали на руле, то просто на них смотрела. Вид его рук, лежащих на руле, почему-то завораживал.

Антонина Константиновна спала, и никто не мешал им молчать, и разговаривать о чем-нибудь, что мгновенно приходило в голову и ложилось на сердце, и снова молчать.

Аня рассказала, как недавно готовилась к докладу по биографии Шолохова и случайно открыла энциклопедию на статье «Шмель».