Сокровище Харальда - Елизавета Дворецкая

— Хорошо. Я распоряжусь.

Князь Ярослав подошел к дверям и передал распоряжения Буяну, ждавшему в верхних сенях.

— И я надеюсь, тебе не покажется необоснованным мое желание немедленно получить все те деньги и сокровища, которые я передавал тебе на сохранение, — несколько язвительно произнес Харальд. Он уже пришел в себя, и в голосе его явно слышался намек на то, что киевский князь очень любит принимать деньги, но чрезвычайно не любит с ними расставаться.

— Ты получишь их. За вычетом платы за оскорбление, нанесенное моему дому и моей старшей дочери. Если же ты откажешься возместить нам этот ущерб, — Ярослав жестко глянул в глаза Харальда, — то не обещаю, что тебе удастся благополучно покинуть Русь. У моей дочери есть братья. Это взрослые мужчины, и я не смогу запретить им отомстить за оскорбление сестры.

— Не ты ли сам установил закон, по которому мстить смертью можно только сыну за убийство отца и брату за брата? — Харальд ехидно прищурился.

— А ты хорошо изучил чужие законы! Если бы ты так же хорошо их исполнял! Я установил этот закон, я и изменю его, если будет нужда. А Бог простит.

— Бог должен многое тебе простить, Ярислейв конунг.

— Тебе тоже. И твоему брату, которого люди называют святым. Если уж Олав действительно свят, то милосердие Божье не охватить человеческим умом!

— Воистину у тебя есть причины держать обиду на моего брата Олава!

Княгиня Ингигерда, которую все больше беспокоила эта беседа, уже хотела вмешаться, но, к счастью, в дверь заглянул Буян и передал, что пришли люди Харальда.

— Прощай, Ярислейв конунг. Прощай, королева Ингигерд. И ты, Эллисив. — Харальд задержал на ней взгляд и добавил: — Помни, что я тебе сказал.

— Прощай, — за всех ответила княгиня, и в ее голосе против воли послышалась печаль.

Она не думала, что они вот так расстанутся. Хотя нечто подобное можно было предположить, зная нрав Харальда. Но даже сейчас ей было трудно увидеть в нем того, кем он стал: викинга, знатного разбойника, привыкшего добывать славу и богатство за счет чужого унижения и разорения и к тому же полагающего свою честь именно в этом. Ингигерда все еще видела в нем того пятнадцатилетнего юношу, который когда-то приехал в Киев искать помощи: усталого, опытного не по годам, но не сломленного и готового копить силы для дальнейшей борьбы. Княгиня полюбила бы юного варяга только ради его брата Олава, но он и сам заслуживал любови и уважения, и за это она полюбила его вдвое сильнее. Однако Харальд, вынужденный отчаянно бороться за жизнь и честь, задавил в своей душе все то хорошее, что в ней было, ибо доброта и честность делают человека слабым. А он не мог себе позволить быть слабым. И он стал сильным: честолюбивым, самодовольным, упрямым и бессовестным, изобретательным, вероломным, коварным и не имеющим никаких правил, никаких заповедей, кроме собственной выгоды. Ради Достижения своих целей он пойдет на все: насилие, обман, предательство, — и ни Бог, ни человек его не остановят.

— Не думала я, что мы так нехорошо расстанемся, — подавляя вздох, сказала княгиня, когда шаги Харальда затихли у подножия лестницы в нижних сенях.

— Хорошо можно расстаться только с хорошим человеком, — с досадой ответил ей муж. — В прошлый раз я тебя послушал и не стал поднимать шум… А если бы его проучили как следует еще тогда, то, возможно, сейчас мы избежали бы этого позора! Когда-то мы позволили ему сохранить честь, а теперь он — благодаря нашей же доброте! — опять попытался извалять нас в грязи!

— А когда это — тогда? — вклинилась в разговор Елисава.

— Тогда нам самим было невыгодно поднимать шум, — напомнила Ингигерда мужу. — Но я тоже думала, что с тех пор он поумнел. Все-таки десять лет прошло…

— О чем вы говорите? — настойчиво повторила недоумевающая Елисава, но никто из родителей ей не ответил. Движением руки, призвав дочь к молчанию, Ярослав вышел в верхние сени и прислушался, что делается внизу.

Двор уже был заполнен народом: поднялась вся русская и вся варяжская дружина Ярослава, а также его сыновья со своими дружинами; даже часть бояр и воевод, живших на своих дворах, каким-то образом успели узнать о переполохе в княжьем тереме. Люди были босиком, в нижних рубахах и портах, зато в шлемах, со щитами, топорами и мечами. В другое время это, возможно, выглядело бы смешно, но сейчас только вносило в обстановку тревогу и нервозность. Ярко горели зажженные факелы, стоял недовольный гул встревоженных голосов.

За воротами толпились люди Харальда, выглядевшие примерно так же. Внутрь пустили только тех троих, которых Харальд назвал по именам — собираясь на свой сомнительный ночной подвиг, он взял их с собой и велел ждать возле тына. В сопровождении этих троих Харальд прошел от крыльца к воротам сквозь раздавшуюся толпу. Его встретили усилением недружелюбного гула. Все знали, как растревожил приезд «норвежского византийца» княжью семью, и все подспудно ожидали от него неприятностей. Ожидания сбылись, хоть и не в полном объеме, — судя по тому, что князь позволяет ему уйти.

Остаток ночи дружина Харальда провела за сборами в дорогу, и на рассвете их ладьи отошли от причалов. Дружины Ярослава, тоже не спавшие и успевшие привести себя в порядок, все это время были наготове, опасаясь неприятностей, но все прошло спокойно. Харальд покинул Киев и должен был в Любече, на границах собственно Киевской земли, в течение трех дней ждать, пока ему пришлют его сокровища.

Все эти три дня Елисава и обе ее сестры, а также младшие из братьев просидели в горницах, не высовывая носа наружу. Киев словно находился в осаде: на всех городских воротах стояли усиленные дозоры, княжий двор был окружен сплошным кольцом, в сенях, внизу и наверху, постоянно сторожили кмети, и даже в самих горницах, сменяя друг друга, день и ночь сидели сотники, причем, только русские. Помня сагу о похищении гречанки Марии, племянницы императора, князь Ярослав ждал от Харальда попыток выкрасть кого-то из семьи, причем необязательно Елисаву. Но, как ни странно, все обошлось. Харальд и его люди, согласно уговору, ждали в Любече, куда князь Ярослав прислал сокровища, — за вычетом того, что было потрачено на Ульва и его людей.

— Не было счастья, да несчастье помогло, — говорила княгиня Ингигерда. — Теперь твоему отцу не надо мучиться, чтобы найти где-то недостающие деньги и не прослыть вором. Недостаток он оставит себе — как возмещение оскорбления.

— А дороговато выходит, — буркнул Святша. — За полное… того… — он покосился на сестер, — и то гривны золота довольно, а тут за одно намерение… Или было что?

— Не было ничего. А что дороговато, то она ведь даже не боярская дочь, а княжеская. Если посчитать всех королей, с которыми мы в родстве и которых Харальд оскорбил вместе с нами, — оно как раз и выходит.

— Да Харальд знает, — с неохотой проговорил сотник Грознояр, который в это время нес дозор в женских горницах и сидел на лавке у двери, держа между ног меч и прислонив к стене топор. — Мне Туряк рассказывал, Ульва ребята Харальдовым разболтали, как они больше денег требовали, а князь сперва не хотел, а потом дал. Харальдовы ребята, Туряк говорит, сами поняли, откуда те деньги.