Великолепный - Джилл Барнет

Вокруг постели Клио, как стая воронов – предвестников несчастья, собралось множество людей. Долби и Долги широко открытыми глазами смотрели на лежавшую без движения хозяйку и печально качали головами. Тобин и сэр Исамбар стояли рядом с дверью, словно на часах, а перед ними выстроился ряд служанок, которые обычно ухаживали за леди Клио. Их было трое, этих женщин, – две постарше и одна молоденькая, пухленькая, по имени Далей, у которой глаза все время были на мокром месте.

Брат Дисмас находился у изголовья постели больной. Он читал по-латыни молитвы и чертил освященным елеем знак креста у нее на лбу. Неожиданно для всех монах вдруг заговорил по-английски – очевидно, для того, чтобы люди поняли, о чем он молит господа:

– Господь вседержитель! Сохрани жизнь этой неразумной дочери Евы! – Тут брат Дисмас обрызгал святой водой Клио, кровать, на которой она возлежала, а заодно Меррика и всех прочих, кто находился от него на расстоянии пяти футов. – Зная твою великую мудрость и милость, господи, все мы надеемся, что ты оставишь сию юную деву с нами, поскольку в ней испытывают нужду... испытывают нужду...

Брат Дисмас с минуту помолчал и окинул взглядом спальню, стараясь по возможности не встречаться глазами с Мерриком, который, стиснув зубы с такой силой, что у него на скулах обозначились желваки, мрачно следил за манипуляциями монаха.

– Поскольку в ней испытывают нужду многие заблудшие души, которых ты, господи... по своей великой милости... по великой милости своей... наставишь когда-нибудь на путь истинный, – закончил монах совсем уж маловразумительно, бросив, однако, выразительный взгляд в сторону Меррика.

В этот момент в комнату вошла старая Глэдис. Мгновенно оценив обстановку, она воздела вверх руки, словно ведьма, готовящаяся произнести заклинание, и заплясала, забегала по комнате, распевая во весь голос старинную песню друидов. При этом ее черная накидка летела вслед за ней, как крылья летучей мыши.

Монах мигом захлопнул рот и вытянул перед собой крест, отгородившись им от старухи, как щитом.

Меррик почувствовал, что даже ради Клио не может больше являться безучастным свидетелем этого спектакля. Ему не терпелось приступить к обработке ее раны, поскольку он считал это средство гораздо более действенным, чем молитва.

– Вон! – гаркнул он, указывая на дверь. – Все до последнего – вон отсюда! Сейчас же!

Повинуясь указующему персту лорда, все присутствующие в один миг снялись со своих мест и ринулись к двери, создав у дверного проема небольшую давку. Все, за исключением брата Дисмаса, который в этот момент был занят тем, что привязывал к своему кресту головку чеснока. Равным образом не торопилась никуда уходить и старуха Глэдис. Она слонялась по комнате, временами останавливаясь и принимаясь корчить монаху рожи в явной надежде, что он не выдержит и ретируется первым.

– Я сказал – все вон! – Меррик грозно сдвинул брови и выразительно посмотрел на монаха, едва сдерживаясь, чтобы не послать его ко всем чертям.

– Как – и я тоже? – Брат Дисмас приосанился и поднял свой крест повыше. – Мне, служителю божьему, не следует оставлять леди Клио в такой компании. Извольте, милорд, сначала прогнать отсюда эту старую ведьму, пока она не наградила миледи сглазом или еще чем-нибудь почище того. Я же стану читать во здравие леди молитвы.

– Думаю, миледи больше поможет, если я, наконец, извлеку наконечник стрелы из ее плеча. – Меррик сделал шаг по направлению к монаху. – А вы со своими молитвами здесь только мешаете.

Добрый брат Дисмас мгновенно изменился в лице, повязал на пояс свои четки и, зажав под мышкой огромный фолиант с медными застежками, двинулся к двери. Там он, правда, остановился, призвал на помощь всю свою кротость и, обернувшись к Меррику, произнес:

– Господь наш моими устами говорит вам, милорд: передвиньте кровать леди Клио!

– Что такое? – изумился Меррик. – Передвинуть ее кровать? Но зачем?

– Так велел наш создатель. Вы должны передвинуть ее кровать вон к той стене. – Брат Дисмас для верности ткнул пальцем в нужном направлении. – Чтобы леди Клио поправилась, нужно положить ее головой в сторону Голгофы. О том мне поведал наш господь бог.

Меррик некоторое время молча смотрел на монаха, раздумывая, не повредился ли тот в уме. Брату Дисмасу стало не по себе от этого взгляда.

– Ну да, в сторону Голгофы. Что в этом удивительного? – пробормотал он. – Это гора, на которой распяли Христа...

– Я отлично знаю, что такое Голгофа и где она находится, идиот! Я недавно там был! А теперь убирайся из этой комнаты, пока я не велел распять тебя!

Монах сглотнул и как ошпаренный выскочил за дверь. Подошвы его сандалий торопливо простучали по каменным ступеням лестницы, и все стихло.

– И ты, старуха, тоже уходи отсюда.

Меррик встал на пути у Глэдис и тем самым положил конец ее беспорядочным метаниям по комнате. Старая Глэдис вскинула голову, огляделась и, убедившись, что, кроме Меррика и лежавшей на постели Клио, в комнате никого нет, протянула лорду небольшой глиняный горшочек, который она извлекла из холщовой сумки, висевшей у нее на поясе.

– Смазывайте ее рану этим бальзамом, – сказала она совершенно спокойным тоном, словно только что не скакала по комнате, как безумная.

Когда за старухой закрылась дверь, Меррик озадаченно покачал головой, но, тем не менее, снял с горшочка крышку и не без любопытства в него заглянул. Внутри оказалась зеленоватого цвета густая субстанция, издававшая сильный запах горьких лесных трав. Это средство показалось Меррику более действенным, нежели перетаскивание кровати Клио по комнате и нацеливание ее головы в сторону Иерусалима.

Он запер дверь на засов и некоторое время стоял неподвижно, разглядывая лежавшую на постели девушку. Клио находилась в глубоком обмороке, об этом свидетельствовала ее бледная, с серым оттенком кожа; и Меррик отметил про себя, что ее состояние куда хуже, нежели она готова была признать. Ему приходилось видеть пепельно-бледные лица раненых. Все они тоже поначалу храбрились и заявляли, что отлично себя чувствуют, хотя это и было чистой воды ложью...