Боярыня - Даниэль Брэйн

— Так как же… — он уже не трепал бороду, а старательно выщипывал из нее волоски. Я зарычала — нашел место прихорашиваться, но Пимен не понял. — Матушка, ты ноне всему голова да хозяйка, а коли будет у боярышни муж…

— Спасибо, можешь не продолжать, — деревянным голосом откликнулась я. Ах ты… засранец!

Я посмотрела на металлическое блюдо, испытывая сильное желание побиться о него головой, а еще лучше — впечатать его с размаху прямо в физиономию дьяка. Вот так все просто?..

— То есть пока я вдовая, имею власть над всем и всеми. А если падчерица моя замуж выйдет, то муж ее мою власть заберет?

Ой, погано. Дойдет до этой мысли дьяк, если уже не дошел, и мотив у боярыни овдоветь он озвучит железобетонный. Или он не до конца изложил мне свои намерения в надежде, что я сама догадаюсь: я на твоей падчерице женюсь, и за то будешь сидеть в своей светлице до смерти, зато естественной, а иначе кормить тебе воронье по плечи в земле.

Но ведь боярыня Головина могла убить своего мужа за власть. Вопрос, зачем это ей — любящей, верующей, работящей. Ну или у меня сложилось подобное мнение.

Черт, черт, черт.

— Истинно так, матушка, — поник головой Пимен. — Но воля на все твоя. Кабы… кабы был жив боярин-то батюшка, ты бы ношу на себя такую и не взвалила. Разумею, скорблю, как решишь — я твой холоп подневольный, все справно сделаю.

А хотя…

— И что, что у меня дочь родилась, ничего не меняет?

— Так как, матушка? Вот ежели бы сын, тогда уж никто у тебя власти не забрал. При боярине бы ты была головой, пока он в возраст толковый не вышел.

Не все так плохо. Даже лучше, и, кажется, складывается проклятый пазл.

И Пелагея, и Анна, если они и не причастны к убийству отца, могли знать то, что сказал Пимен: навряд ли это секретная информация. Рождение у меня сына лишало бы их многих внезапно открывшихся привилегий. Например, выйти замуж и через мужа получить все богатство Головиных. Не приданое, которое от щедрот отстегнут отец или мачеха, сколько заблагорассудится, а все. И немало. Рождение дочери оставляло все как есть… Наталья знала об этом. Все знали, возможно, кроме меня — меня новой, не прежней.

— Добро, — сказала я словно сама себе. — Добро, Пимен. — Кажется, улыбка вышла у меня кровожадной. — Посмотрим, кто умнее да хитрее. Завтра же пошли дьяку сказать, что я на брак его с Анной согласна.

А может, хитрее и умнее всех оказался Пимен? Он пару секунд вникал, затем взгляд его просветлел, и посмотрел на меня он с нескрываемым обожанием.

— Ах, матушка!.. — протянул он внезапным фальцетом. — Ах, умна!.. — И следом он сполз с лавки, бухнулся на колени, благо что никого в трапезной не было, а двери были плотно закрыты. Пимен низко наклонился, цапнул левой рукой подол моего платья, правой совершил ритуальный жест и прошептал уже привычным трубным голосом: — До живота да смерти своей молодому боярину присягаю, как Пятерым. Нет у него отныне холопа вернее.

Пимен поцеловал край моей одежды, выпрямился, поклонился. Он сиял — затмил бы в своей грубой робе сверкающего как поп-певец дьяка.

Он немного помялся.

— Вон оно, — выдавил он с некоторым смущением, — как боярин-то покойный говорил? Прости, матушка, меня за речи-то такие… Мол, пусть бедна да неказиста, зато умна да родовита, работяща да набожна. Как ведал батюшка наш, что в надежных руках оставит и богатства, и имение. Ох, радость какая! Ох, радость! Отпустишь завтра в церкви постоять? Пятерым дары принесу, как знал, припас к Пробуждению, так к Пробуждению еще припасу. Ох, радость!

Да, милый друг, радость. Из-за того, что местные законы не ставят женщину ни во что и дозволяют все, что ей принадлежит, отдать в чужие руки. Но ты в этом точно не виноват.

— Сама откажу дары, — улыбнулась я, — только язык за зубами держи. А что у тебя за бумаги? — указала я на стопку на столе.

— Да то, матушка, счета да рекрутские списки, — махнул рукой поскучневший Пимен. — Я тебя в покоях боярина-батюшки обожду…

Я помнила, что я обещала. И, в конце концов, не в моих правилах оставлять важные дела на потом, поэтому я велела Пимену подождать, быстро запихала в себя десерт — дав слово, что это последний, — и кивнула: мол, за работу.

Мне было любопытно — что там, в покоях боярина. Заходила ли я туда, пока была замужней? Пимен был не дурак продираться по потайной лестнице, впрочем, он бы там намертво застрял, поэтому мы шли по общей. Чуть пошире, чуть повыше, ступени удобнее, но в целом пора бы тебе, дружище, худеть. Пока Пимен доковылял до верха, уже запыхался, замедлился, чтобы прийти в чувство, так что я пошла… туда, где еще не бывала, но помнила по плану, что где-то здесь.

И странное чувство: мне вдруг показалось, что я точно знаю, куда иду. Вот эта дверь — верхний, личный кабинет боярина, а здесь его личная трапезная, а здесь молельня…

— Пимен?

— Ась, матушка?

— Мне в молельню ходить дозволено?

Пимен подсеменил ко мне, почесал бороду, открыл зачем-то дверь, заглянул в молельню, внимательно рассмотрел мою кику, затем прогудел:

— А разве нет, матушка?

Да, я тебя как пыльным мешком по голове каждый раз шибаю — не обессудь. Но лучше спрошу заранее, чем ты меня из молельни за ноги выволочешь. Пимен снова понял все по-своему, и ответ я все-таки получила.

— От бабы дурные! — проворчал он. — Высечь, матушка, прикажи тех, кто сказал, будто срок тебе после разрешения от бремени выйти должен. А все почему? А в церковь не ходят, сказки не слушают!

Сказки?.. Так, наверное, здесь назывались истории из тех самых книг, которые я видела в кабинете. Жития Пятерых. Мне стоит их прочитать хотя бы для того, чтобы не задавать настолько очевидные вопросы. Спроси я в своем времени на полном серьезе, плоская ли Земля — никто бы на заблуждения других людей кивать не стал, меня бы в идиотки записали.

Возмущенный Пимен, пока мы шли, успел мне в назидание рассказать «сказку» — о женщине, которая вместе с ребенком заблудилась в зимнем лесу, пришла в «схрон» и стала кормить младенца. История умалчивала, какого черта молодая мать забыла зимой в лесу, а может, Пимен выкинул самое интересное, но, видимо, для сути это было неважно. Для меня открытием стало то, что можно кормить грудью младенца