Сопротивляться бессмысленно - Юлия Резник

— Понятнее не стало, — хмурится Саранская.

— Кажется, он потерял ко мне интерес. Ну, знаешь, как ребенок теряет интерес к игрушке, которую разобрал на винтики.

В который раз я ловлю себя на том, что гляжу на себя и происходящее будто со стороны. Будто все, о чем я рассказываю, то, что так внимательно и критично анализирую, происходит с какой-то другой девушкой. Наверное, это какая-то психологическая защита. Не знаю… Но это очень странный эффект.

— И ради этого ты к нему вернулась, выставив себя на посмешище? — недоумевает Аня. Я моргаю, не сразу понимая, о чем она вообще говорит.

— Нет. — Тру лоб. — Я сделала это ради Леши.

— Чего-о-о?!

— Тегляев решил на нем отыграться. Лёшку арестовали… Ну, и… У меня просто не было выбора, — повторяю как мантру и добавляю, вдруг спохватившись: — Ты только никому об этом не рассказывай, ладно? Сейчас все хорошо. Багиров свободен. Но я не знаю нюансов, вдруг он до сих пор на крючке, так что… Не говори, Ань. Это очень важно. Да и вряд ли теперь мне кто-то вообще поверит. Иван, наверное, этого и добивался.

— Ты поэтому закрыла возможность комментировать на своей странице?

А я закрыла? Ни-че-го не помню. Может быть. Качаю головой и вместо того, чтобы ответить на Анин вопрос, тупо повторяю:

— Никому не говори…

— Да не скажу я, что ты заладила! — психует Саранская, стремительно преодолевая разделяющее нас пространство. Садится у моих ног на корточки. Берет за руки и ловит мой бегающий взгляд:

— Посмотри на меня.

— Зачем?

— Хочу понять, насколько все хреново.

Я опять истерично смеюсь. Но все же позволяю нашим взглядам встретиться. Насколько все хреново? Хороший вопрос. Кажется, хуже некуда. Но так мне казалось, еще когда я только вернулась к Ивану. А он мне показал, что падать можно практически бесконечно… Как? Когда сразу после ухода Багирова полез меня трахать. Прямо там, заставив опереться на дверь и выпятить задницу.

Я не плакала. Уже не могла. Только смотрела перед собой, подскакивая от резких толчков, и подыхала… Кажется, как раз в тот момент Тегляев и потерял ко мне интерес. Разобранная на запчасти, вывернутая и обескровленная, я стала ему совершенно не интересна. Меня уже было не реанимировать, не оживить. А значит, и не сломать заново.

После этого даже сам его взгляд поменялся. Он смотрел на меня без возбуждения, без азарта. С некоторым отвращением даже. Я выполнила свою функцию. Как какой-нибудь использованный презерватив, который теперь осталось разве что выбросить за ненадобностью. Но меня это не волновало. Я думала о Лешке. Вспоминала, как за ним захлопнулась дверь, его взгляд… Болезненно-недоверчивый. И вот от этого, да, мне было больно. Больно до визга в лёгких. До тошноты от самой себя.

— Сабин…

— Слушай, я сегодня не лучшая компания…

— Перестань! — морщится Аня. — Я же все понимала, когда сюда шла.

— Вряд ли. И слава богу, что ты не представляешь, как оно, когда тебя… — совершенно неожиданно я начинаю плакать. Недоверчиво трогаю щеки — вот ведь, и правда — слезы! Почему сейчас? Я не плакала даже в самые худшие моменты, а тут прорвало!

Саранская вскакивает, обнимает меня, шепча в давно немытые волосы:

— Тш-ш-ш! Ну, все же уже, да? Все в прошлом?

— Н-не знай-у-у-у.

— Сама же говоришь, что этот мудак потерял к тебе интерес!

Да. Но разве дело только в этом? Я же вообще не понимаю, как дальше жить! Когда я говорю, что Тегляев меня уничтожил, я именно это и имею в виду. Все, что было привычным — стерлось. Пошатнулось, дрогнуло и осыпалось. От меня прежней осталась лишь оболочка. Тело, которое почему-то ещё дышит, двигается, что-то делает. Не всегда, но когда получается. Внутри же все выжжено до черных обугленных краев.

Саранская гладит меня по голове, как больного ребёнка. Я вжимаюсь в её плечо, льну к ее теплу в надежде, что оно вдохнет жизнь в меня…

— Я по Лешке скучаю… Так скучаю, господи!

— Ну, так, может, вам бы поговорить? Объяснись. Должен же он понять, что ты неспроста вернулась к Тегляеву?!

— Шутишь, что ли?

— Нет, ну ты же из лучших побуждений!

Отчаянно трясу головой:

— А в чем тогда смысл? Для чего моя жертва? Даже если бы он меня простил… — всхлипываю. — Даже если! Тегляев бы этого так не оставил! Он бы… еще что-нибудь придумал. Нет. Исключено. Пусть Леша лучше думает, что я с ним по доброй воле… Целее будет.

— Слушай, давай он сам решит? Мужик он или кто?

Я смеюсь. В истерике киваю:

— Мужик. Даже не представляешь, насколько мужик… В этом-то вся и проблема. Он же безбашенный! Наделает глупостей, которые поставят крест на его жизни. Нет уж! Пусть лучше… Без меня. Зато счастливый и с-свободныы-ы-ый.

— Ясно. Твои мотивы я поняла. Можешь не повторять по кругу…

Анька нащупывает свой рюкзачок. Достает сигареты.

— Мне тоже дай, — прошу я. Зубы клацают. Аня с сомнением на меня косится.

— Ты же не куришь?

— Да пофиг. Начну.

Саранская молча протягивает мне сигарету, достает зажигалку. Её пальцы чуть дрожат — то ли от ветра, залетающего в окно, то ли от моих слов. Я прикуриваю, затягиваюсь глубоко, словно надеясь вдохнуть в себя что-то большее, чем дым. Возможно, жизнь… Или хотя бы ее иллюзию. Горечь обжигает горло. Я закашливаюсь.

— Боже, ну и отстой, — говорю, выдыхая.

— Это потому, что тебе совсем крышу снесло, — бурчит Аня, с силой захлопывая окно. — Ты бы ещё с крыши сиганула, чтобы полегчало.

— Мысли были, — бросаю, не глядя.

В комнате резко становится тихо. Только слабый треск сигареты разбавляет повисшую тишину.

— Ты так больше не шути, Сабина, — говорит она тихо. — Я понимаю, что тебе очень плохо. Но все равно это никуда не годится.

Киваю, признавая правоту слов подруги. Я не имею права опустить руки. Я обязана жить дальше. Если не для себя самой, то для родителей, которые сейчас тоже проходят через все круги ада в нашей деревне. И в пику тому же Тегляеву…

— Хочешь, устроим девичий день? Организуем домашний СПА, сделаем всякие масочки, процедурки… Включим телик и будем смотреть слезливые фильмы, пока не хлынет кровь из глаз?

— Да мне бы хотя бы душ принять, — устало хмыкаю я, потому что реально несколько дней не находила в себе сил помыться.

— Вот и пойдем!

— Куда?

— Наберу тебе ванну. И сделаю массаж.

Я соглашаюсь больше из благодарности к Аниному участию, чем по какой-то иной причине. Но вдруг оказывается, что это так круто — просто