Замужем за немцем - Света Беккум

– Лео, это же просто здорово! А как же ты? Не хочешь сам стать добровольцем?

– Светушка, ты думаешь, что говоришь? Они же все либо пенсионеры, либо студенты. Вот и помогают от нечего делать. А я каждый день на работе устаю, в выходные маму навещаю. Вот, теперь вы с Иваном у меня есть. Тоже, считай, благотворительность.

Интересная позиция.

Та же позиция проявилась у него при известии, что, кроме завтрака больничной булочкой, его любимой жене не положено ни цента европейских денег.

– Да что это за рабство такое?! – возмущался вечерами Леопольд, наблюдая моё неподвижное тело, лежащее пластом на диване гостиной. – И это в двадцать первом веке и в передовой стране! Они тебя просто используют!

То, что меня используют, я поняла не сразу. Откатав три месяца кровати и придавив себе колёсиком до черноты ноготь большого пальца левой ноги, я вдруг осознала, что до изучения медсестринской документации дело так и не дошло.

И тут меня осенило.

Я – волонтёр!

Ну конечно! Раз медсестринской практикой эту беготню назвать было никак невозможно, значит, судьба предоставила мне уникальную возможность прочувствовать на себе, каково же на самом деле быть волонтёром-альтруистом, работающим без выходных и праздничных, без расчёта на денежное вознаграждение, а лишь с тайным ожиданием благодарного взгляда нуждающегося в помощи.

Вдохновлённая новой идеей, я с энтузиазмом взяла под свою опеку две стариковские палаты в отделении ухода за пожилыми.

В женской палате каждое утро меня ждали три бабушки.

У стены лежала неподвижно, как куколка в пелёнках, розовая, полная, с белыми пушком на голове старушка «божий одуванчик».

Она лежала и безразлично сносила все трудности общего ухода с переворачиванием два часа на другой бок. Её было как-то особенно жаль. Возможно, меня впечатлила её покорность судьбе и одновременно очень хороший аппетит.

Она безмолвно кряхтела, пока я, страшно напрягая спину, проводила с ней утренний туалет. И потом жадно ждала завтрака, широко открывая рот навстречу бутерброду с сыром. Сопя и причмокивая, выпивала «божий одуванчик» полный поильник кофе с молоком, и я удовлетворённо вытирала ей рот чистой салфеткой, уже заранее зная, что ровно через час нужно прийти менять ей памперс.

Другая бабушка, посередине, могла вставать сама. Но, к сожалению, сразу же забывала зачем. Каждое утро она привычно интересовалась, где она находится. И я так же привычно объясняла ей про отделение для пожилых людей, намазывая пасту на зубную щётку, одновременно напоминая, как ею пользоваться.

Третья, у окна, к моей великой радости оказалась русской немкой. В отличие от первых двух «чисто немецких» бабушек, дети которых навещали их строго в выходные дни, присев на пять минут на дерматиновые табуреты, к этой приходили каждый день уже с раннего утра многочисленные родственники, помогавшие ей вставать, умываться и закреплять широким деревянным гребнем на затылке седую косу.

Будучи в ясном уме, «наша» бабушка просто так болезням сдаваться не хотела и до последнего держалась за свою независимость. Даже необходимую помощь со стороны персонала она принимала неохотно. И отвечала смущённо: «Ладно тебе, деточка, я уж как-нибудь сама».

Повеселее было в палате мужской. Главным действующим лицом там был мужчина средних лет, неизвестно как примкнувший к пожилому отделению. Он всегда сидел лицом к окну, устроив на прикроватном столике маленькое рабочее бюро со словарями и тетрадями в линейку и разговаривал с медсёстрами на разных языках.

– Бонжорно! – приветствовал он деловито итальянку Бамбину. – Дзень добри! – полячку Казимиру.

Мужчина был серьёзен и выжидал реакции сестёр. И только когда женщины начинали улыбаться и отвечать на родном языке, он тоже смеялся и добавлял ещё пару заученных фраз.

На двух соседних койках ему внимали в восторженном оцепенении два деда-инвалида. Старички замирали каждый раз, когда в палате раздавался иностранный диалог, и посмеивались незнакомым выражениям.

– Хм, это ещё что! Ты подожди, вот русские придут, – приговаривал дед у стенки народной поговоркой времён Второй мировой.

И тогда я, снимая с его старой жилистой руки манжету тонометра, делала «страшные глаза» и серьёзно объявляла:

– Русские не придут. Они уже здесь!

– Ты ли, чё ли? – удивлялся дед.

– Я, родимый.

Мы оба улыбались шутке, и я бежала дальше «волонтёрить».

Глава девятая. Всего вам самого доброго

Ровно за две недели до окончания практики в отделение вернулась русская немка Татьяна. Я видела её мельком в первый день работы, но рано радовалась. Татьяна, как и многие медсёстры, работающие на полную ставку, вскоре ушла на длительный больничный.

Возиться со мной было некому, и до местной компьютерной программы дело тоже не доходило.

И вот теперь я была рада поговорить с Татьяной. И вообще, я жутко была рада тому, что моя волонтёрская деятельность подходит к концу.

Скажу откровенно – несмотря на то, что я изо всех сил каждый день уговаривала свою совесть, приводила сама себе примеры из телевизора, мой энтузиазм быстро угас. К концу шестого месяца меня уже тошнило от бесплатной работы.

Ежедневный стресс часто болеющего персонала, сломанный тонометр, нехватка функциональных кроватей… Я не ожидала, что в немецкой больнице, пусть даже и провинциальной, я столкнусь с похожими проблемами.

– Ну, как твои дела? – поинтересовалась отдохнувшая на больничном листе Татьяна.

– Честно – не знаю, – ответила я, не желая вводить в заблуждение бывшую соотечественницу. – Хожу, тружусь. Вечерами «стандарты» учу. Вигенборн сказала – соберёмся после практики, обсудим мою работу.

– Здрасте, – усмехнулась Татьяна. – Ты в дирекцию сходи, она в отпуске уже неделю!

Я тихо охнула и присела. То-то я её дежурную людоедскую улыбку давно в коридорах не встречала! Что же теперь со мной будет?

В тревоге за свою судьбу я поворачивала ключ в замке, надеясь на разъяснения со стороны всезнайки Леопольда.

Выслушав историю про внезапно ушедшую в отпуск начальницу, он сильно озаботился.

– Светушка, они все там, в больнице, немного того? Вы как с ней договаривались?

Как я узнала гораздо позже, чем надо было бы узнать, устные договорённости в Германии не считались.

В понедельник рано утром с неприятным чувством я постучала в дверь дирекции.

– Что у вас? – нервно защёлкал ручкой «самый главный директор», маленький, толстый и лысый Херр Шранк.

Ситуация напомнила мне приём у специалиста на бирже труда. Херр Шранк понятия не имел, кто я и что я здесь делаю.

– Приходите завтра, – устало отмахнулся он.

Наконец, наступило заветное завтра. Не глядя мне в глаза, директор перебирал на рабочем столе бумаги, к моей практике явно