Щенок - Крис Ножи

Пока в одной квартире агукают над младенцем, во второй — варят дезоморфин, стоя у плиты на коленях, ведь гнилые ноги, съеденные «крокодилом», давно не держат. Такой дружок Ани как-то бывал на кухне — Даня едва запах йода вывел, даже Андрею эти варщики не по душе пришлись. Все всё слышат, но придавать звуку плоть не станут. Любопытство наказуемо, равнодушие — залог спокойных лет жизни, пока не рванет на бане бутылка с бензином, оставленная без присмотра из-за прихода.

Если уж без метафор — пока ребенок, о котором следовало сообщить в опеку, не вырастет и не отпилит какому-нибудь Диме голову.

Это два разных мира — тот, где собираются семьей за ужином, и тот, где на ужин — стопка, — и один другому в рот заглядывает, завистник. Даня перешагивает через тело, чуть не поскальзывается в крови, садится перед Даной на корточки и, когда она пытается посмотреть в сторону, за подбородок возвращает лицо к себе.

— Ты молодец, Дана. Ну, чего ты? — он наклоняется низко, шепчет почти у губ, — сейчас иди, пожалуйста, к себе в комнату, ладно? — ладонью находит сумку, сжимает мягко. Никому ты звонить не станешь. — Я уберу тут все.

Отстраняется. Глаза темные — глаза бешеные, Дана всхлипывает, Даня берет ладонь в свою, переплетает пальцы. Это скользко и горячо.

— Я человека… — голос у нее испуганный, севший, язык тяжелый.

— Нет, — прерывает Даня. — Где ты здесь человека видишь? — он склоняет голову к плечу, в лицо всматривается, его девочка в шоке. Еще бы. — Это не ты его… К тому же, — покрепче перехватывает сумку, нож в этой же руке, неудобно держать, — есть такое понятие, как самооборона. Если бы не ты его, то он тебя. Правда? — Даня кивает на шрам за ушком, и она сглатывает, мямлит согласно. — И это я… Я принял решение.

Колени стукаются о мокрый пол, сумка с ножом падают на линолеум. Ладонь в крови в миллиметре от щеки, Даня склоняется к ее рту, как к святому лику, касается губ — легко, невесомо, дыхание шепотом опаляет.

— Ты сказала: взрослым делает умение принимать решение. Я принял решение, Дана. Я его убил, — сжимает влажные пальцы крепче, глаза смотрят пристально, горят во мгле. — Я их всех убью, понимаешь? Всех. А тебя не трону. — Поцелуй горячий, короткий, почти укус, скоро всю ласку твою возьму. — Я большой, я вырос. Поэтому слушайся взрослых, м? — поцелуй снова, в уголок рта, — иди в комнату, я сейчас справлюсь с последствиями выбора, и мы… Не знаю, посмотрим что-нибудь, а? Фильмы какие хочешь? Ключи от машины где у тебя?

— Фильмы… В сумочке…

Взгляд потерянный, затуманенный. Моя преступница.

— Вот и умница.

Даня поднимает ее за подмышки, но она не встает сама — виснет на нем без сил, колени подкашиваются, Дана оседает, сползает по телу, как змейка. Тело ее чужое, не принадлежит ни костям, ни разуму; и Даня обхватывает сбоку твердой рукой.

— Перебирай ножками, ну…

Ведет, как пьяную, она ищет опоры в нем, в стене, сшибает плечом косяк двери, ноги переплетаются. Даня садит ее на постель, давит сверху ладонями, чтобы легла. Простынь совсем студеная, и по шее бегут мурашки. Девичьи пальцы оставляют на одеяле темный багряный след, жестокая улыбка трогает губы. Мы теперь связаны кровью, Дана. Теперь между тобой и Антоном — море из зла, и ты сама его разлила. Волны пенятся красным и возвышаются красным гребнем — и мы, Дана, тонем в нем,

ты и я, я и ты, нас волна погребет живьем.

— Побудь тут тихонько, ладно? Я сделаю все и вернусь, — не удержавшись, целует висок, прижимается губами к коже на несколько вечных секунд. — Сейчас принесу тебе лед.

Она кивает, подбородок дрожит от подступающих слез, утирает щеки, размазывая по молочной коже багровые полосы. Надо скорее приложить холодным, иначе синяк на скуле станет черным. Еще и губа треснула. Ох, Дима, я бы тебя убил еще раз.

Сотню раз.

Даня идет к кухне, но останавливается в коридоре. Ведет ото лба до подбородка ладонью, брови взлетают вверх.

Ладно.

Что делать с телом?

Всегда как-то само получалось, мусор всегда выносил себя сам, а тут, похоже, придется потеть, резать, рубить. Это, конечно, знал — полистал «Биологию» за 8-й класс, посмотрел, где хрящи, где что… Вроде ничего сложного: это же просто мышцы, связки, жилы. То же, что и свинью разделать, только Даня едва ли такое проделывал, грубо скажем, Дима — первое мясо в доме. Поэтому, конечно, и топора для рубки нет, придется отцовским ножом работать.

В кармане звенит мобильник — не сейчас, Настя, вообще не до тебя. Даня достает сотик и долгим нажатием на «решетку» ставит на беззвучный. У абонента сегодня самые важные на свете дела.

Холодильник гудит мерно, застенчиво, как полагается шведу, все-таки «Электролюкс», Даня на него целое лето работал, потом еще от Андрея спас, когда тот хотел тете Нине его толкнуть. Мороженая курица льдом жжет пальцы, подложкой приложить к щеке, и сразу хорошо будет. Кровь с рук смывать бессмысленно — скоро он весь алым покроется. Возвращается к Дане — она так же устроилась на диване, моя послушная, слезы дорожками катятся по щекам. Переживает, милая, в первый раз, наверное, это страшно и это жалко — даже если не заслужил, даже если подонком жил, даже если бил. Конечно, Дана знала и маму Димы, и, может, с другой родней знакома тоже — они, в отличие от Димы, неплохие, наверное, люди? Ну вот — у Кости мама, он у нее единственный, что с того? Жалко, конечно, жалко, особенно когда приходит и трясет конфетами, встанет напротив — как будто кровь сына чует, — и начинает биться в рыданиях.

Дана прижимает к лицу курицу, чтобы синяк не смог разойтись, смотрит в окно — там метель начинается, снегом в окно бросается, снежинки кружатся в вихре.

— Это самооборона, — утверждает Даня.

— Самооборона, — повторяет Дана, не отводя глаз от окна.

Из-под одеяла торчит коленка, обтянутая черным капроном, — ну что такое, совсем в мороз не бережет себя, простыть хочет, и Даня опускается на уровень, выдыхает, и требовательно жмется ртом, лижет кожу, дышит часто. Надо бы дотерпеть, надо бы подождать — я ждал, теребил нетерпеливо замочек ошейника, круги вокруг столба вытаптывал, душился цепью, скулил, скалил клыки во тьме, я, блять, ждал, Дана. Я заслужил награду, Дана, и сегодня я возьму ее сам.

Сегодня.

С трудом оторвавшись от кожи — Даня сравнивает себя с жадной пиявкой, — поднимается с колен.

В