Свет над Грозовым Створом - Алиса Миро

​На кончике моего пальца загорелся слабый, призрачный огонек. Едва заметный, но достаточный, чтобы осмотреться.

​Пол был засыпан белой известью. Следов не осталось. Но меня интересовала кормушка. Деревянное корыто, из которого ели куры. Его перевернули, но не вынесли.

​Я подползла к нему. Посветила внутрь. Остатки зерна. Смешанные с известью.

Я провела пальцем по дну, собирая пыль. Поднесла к носу. Хлорка. Зерно. И... Тот самый горький запах. Миндаль? Полынь?

Нет. Это пахло "Бешеной Ягодой". Белладонной. Или чем-то похожим из местной флоры. Мощнейший стимулятор нервной системы, который в больших дозах вызывает паралич и смерть.

​— Катализатор, — поняла я. — Кто-то подсыпал им стимулятор. Моя магия дала энергию, а яд заставил их тела выработать её за секунды, сжигая органы.

​Это была бомба. Я принесла динамит, а кто-то поднес спичку.

​Я начала шарить рукой в соломе рядом с кормушкой. Солома. Грязь. Куриный помет.

Пальцы наткнулись на что-то твердое и острое.

​Я подняла находку и поднесла к своему призрачному огоньку.

​Это был осколок. Темно-синее, почти черное стекло. Изогнутое. Часть крошечного флакона или ампулы. На нем сохранился кусочек этикетки — просто обрывок бумаги, приклеенный сургучом.

На бумаге был нарисован символ. Не буква. Знак. Глаз, перечеркнутый молнией.

​Я знала этот знак? Нет. Но это была улика. Материальная, неопровержимая улика. Здесь не использовали синее стекло. Вся аптечка в замке была глиняной. Это привозная вещь. Дорогая.

​Я сжала осколок в кулаке. Он впился в кожу, но боль отрезвляла.

Я нашла. Теперь нужно уйти.

​Я уже собиралась гасить свет, когда мой взгляд упал на пол у входа. Там, где я протиснулась. На извести, которой щедро посыпали порог, отпечатался след.

Не мой (я в чунях). И не солдатский (у них грубые сапоги с подковами).

Это был след узкого, дорогого ботинка с острым носом. С каблуком. Такие носят не конюхи. И не солдаты. Такие носят придворные. Или интенданты.

​— Бруно? — мелькнула мысль. — Он не уехал? Или Лиза, укравшая чьи-то сапоги? Нет, след мужской, но изящный.

​Я выбралась наружу. Сердце колотилось.

У меня в руке был осколок. В голове — картина следа.

Теперь мне нужно дожить до утра. И узнать, живы ли солдаты.

​Я не спала остаток ночи.

Я сидела у окна, сжимая в руке синий осколок, и ждала рассвета. Каждая минута тянулась как час. Если солдаты умрут... Виктор снесет мне голову этим самым кинжалом, который подарил. И будет прав.

​Солнце встало. Серое, мутное зимнее солнце.

Я открыла окно, впуская ледяной воздух. Прислушалась.

​Тишина. Гробовая тишина.

​Внутри все оборвалось. Неужели...

​И вдруг воздух разорвал громкий, слаженный рык:

— РАЗ! ДВА! УДАР!

​Это был плац.

Я высунулась из окна так, что чуть не выпала. Внизу, на плацу, гарнизон проводил тренировку. Солдаты бегали. Махали мечами. Они не корчились в муках. Они не лысели. Наоборот. Они двигались с такой энергией, словно выпили по литру энергетика.

​— Живы, — я сползла по стене на пол. Слезы — настоящие, горячие слезы облегчения — брызнули из глаз. — Сахар. Просто глюкоза. Вишня была чистой.

​Я сидела на полу и смеялась и плакала одновременно. Я не убийца. Я просто идиотка, которую подставили.

​Дверь робко скрипнула. Вошла Эльза. Она была бледной, с красными глазами. Увидев меня, живую, на полу, она бросилась ко мне.

— Миледи! Живы! Все живы! Ганс говорит, они добавки просили! Кричат, что такой вкусной каши в жизни не ели!

​Я поднялась, опираясь на руку Эльзы.

— Я знаю, Эльза. Я слышу.

​Я подошла к умывальнику. Плеснула в лицо ледяной водой. Смыла слезы. Взглянула в зеркало.

Выглядела я паршиво. Старая, изможденная женщина с темными кругами под глазами. Никакого сияния. Но в глазах горел холодный огонь.

​— Помоги мне одеться, Эльза, — сказала я тихо. — Бордовое платье. И волосы... убери их в строгий узел. Никаких локонов.

— Вы к Лорду?

— Да. У меня есть для него... отчет о проделанной работе.

​Я нашла Виктора во дворе. Он стоял у края плаца, наблюдая за тренировкой. Он тоже не спал — я видела это по жесткой складке у губ и покрасневшим белкам глаз. Он ждал смерти своих людей. И когда она не пришла, он испытал такое же облегчение, как и я. Но он не показывал этого.

​Я подошла к нему. Солдаты, увидев меня, затихли. Некоторые начали перешептываться. Но страха в их глазах уже не было. Они поели сладкой каши, и их животы голосовали за "ведьму".

​Виктор обернулся. Он окинул меня взглядом. Увидел мою бледность, мою старость, которая вернулась.

— Живы, — сказал он вместо приветствия.

​— Я говорила вам, — ответила я ровно. Никакого торжества. Никаких "я же говорила". Просто факт.

​— Вам повезло, Матильда.

​— Это не везение, Виктор. Это знание. В вишне не было магии. В отличие от зерна.

​Я подошла ближе. Теперь нас слышал только он. Я разжала кулак. На моей ладони, в лучах утреннего солнца, зловеще сверкнул осколок темно-синего стекла с символом глаза.

​— Что это? — он нахмурился.

​— Я нашла это в кормушке. Сегодня ночью.

Я видела, как напряглись его плечи.

— Это синее стекло. У нас в замке такого нет. Оно пахнет "Бешеной Ягодой". Это стимулятор, Виктор. Яд, который заставляет сердце биться, пока оно не разорвется.

​Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Я признаю свою ошибку. Я ускорила рост. Но кто-то добавил яд, чтобы превратить рост в горение. Кто-то очень хотел, чтобы я выглядела отравительницей.

​Виктор взял осколок. Осторожно, двумя пальцами. Поднес к носу. Его лицо потемнело. Он узнал запах.

​— "Око Бури", — прошептал он. — Знак гильдии алхимиков с Юга. Бруно... Он вел с ними переписку.

​Он сжал осколок в кулаке.

— Значит, диверсия.

​— Диверсия, — подтвердила я. — Направленная против меня. И против вашего снабжения.

​Он помолчал. Потом посмотрел на меня. В его взгляде появилась новая эмоция. Вина?

— Вы ходили туда ночью? Одна?

​— Мне нужно было знать правду.

​— Вы могли пострадать. Тот, кто это сделал, мог быть там.

​— У меня есть ваш кинжал, — я коснулась пояса. — И у меня есть мозг.

​Виктор кивнул. Медленно, тяжело.

— Я был несправедлив вчера. Страх за людей... застил мне глаза.

​Я не стала говорить "ничего страшного". Это было страшно.

— Мы оба учимся, милорд.