Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева

— Что поняла? — спросила я тихо.

— Что я хочу жить, — он взял мои руки в свои. — Долго. Ради тебя. И ради того, чтобы мы могли просто сидеть на траве и молчать. Я понял это, когда ты ушла. Когда я остался один в своей пустой квартире и понял, что если я потеряю тебя, мне не нужно будет никакое сердце. Потому что оно будет биться, но для чего?

— Михаил… — начала я, но он не дал мне договорить.

— Я идиот, — сказал он. — Я знаю. Я думал, что если не доделаю парк, если не закончу проект, если не буду работать как раньше, то стану никем. Что я буду инвалидом, который сидит дома и боится выйти на улицу. Но я понял: я уже стал никем, когда ты ушла. Я сидел в своей квартире, смотрел на рисунки, которые нарисовал для тебя, и не мог дышать. Не потому, что сердце болело. А потому, что тебя не было рядом.

Я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Он смотрел на меня, и в его глазах была та же боль, что и в день ссоры, но теперь в ней было что-то еще. Решимость. Обещание.

— Я не хочу быть никем, — сказал он. — Я хочу быть твоим. Твоим мужчиной. Твоим архитектором. Твоим Мишей. Я хочу, чтобы ты знала: я буду беречь себя. Не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу быть с тобой. Долго. Очень долго. Чтобы мы могли приехать сюда через год, через пять, через десять лет и сидеть на этой траве, смотреть на эти цветы и молчать. Потому что нам не нужно будет слов.

Я смотрела на него и не могла говорить. Слезы текли по щекам, и я не вытирала их. Потому что это были не слезы боли — это были слезы облегчения. Прощения. Любви.

— Я тоже была идиоткой, — сказала я наконец. — Я накричала на тебя. Я сказала, что ты не ценишь. Это неправда. Ты ценишь. Ты всегда ценил. А я… я испугалась. Я увидела, что ты снова становишься тем, кем был до инфаркта, и испугалась, что потеряю тебя. Что мое сердце не выдержит.

— Твое сердце выдержит, — он прижал мою руку к своей груди. — Мое выдержит. Мы выдержим. Потому что мы вместе.

— Обещаешь? — спросила я. — Что будешь беречь себя? Что не будешь пить кофе литрами? Что не будешь работать по шестнадцать часов?

— Обещаю, — он улыбнулся. — Но ты тоже обещай.

— Что?

— Что будешь есть. Что не будешь работать сутками. Что будешь помнить: я жду тебя дома. И мне нужна ты. Живая. Здоровая. Не загнанная.

Я посмотрела на него. Он был серьезен. Так же серьезен, как в тот день, когда сказал: «Мне не нужна удобная. Мне нужна живая».

— Обещаю, — сказала я. — Я постараюсь.

— Этого достаточно, — он обнял меня, прижал к себе. — Мы будем стараться. Вместе.

Я уткнулась лицом ему в грудь. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.

— Михаил, — сказала я, не поднимая головы.

— Да?

— А цветы? Ты обещал мне ромашки.

Он засмеялся. Отстранился, взял меня за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе, где они растут.

Мы пошли по полю. Трава была сухой, прошлогодней, но между ней пробивались молодые побеги — зеленые, живые, готовые к лету. Ромашки росли повсюду — высокие и низкие, с большими и маленькими головками, но все одинаково белые, одинаково светлые.

Я остановилась, наклонилась, коснулась лепестков пальцами. Они были мягкими, чуть влажными от утренней росы. Я сорвала одну ромашку, поднесла к лицу. Она пахла полем, летом, детством. Тем, что я так долго забывала.

— Спасибо, — сказала я, поворачиваясь к нему.

Он стоял в нескольких шагах, смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я видела только на его рисунках. Нежность. Благоговение. Любовь.

— Я хотел, чтобы ты увидела, — сказал он. — Что весна приходит. Даже когда кажется, что зима никогда не кончится. Она приходит. Всегда.

Я подошла к нему, взяла его за руку.

— Ты пришел, — сказала я. — Ты привел меня сюда. Ты показал мне весну.

— Ты и есть моя весна, — сказал он. — Ты всегда была. С того дня, как сказала «дышите».

Мы стояли посреди поля, держась за руки, и ветер дул нам в лица, и было холодно, но мне было тепло. Потому что он был рядом. Потому что мы были вместе. Потому что мы нашли слова, чтобы понять друг друга.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Давай посидим. Как ты хотел. На траве. И помолчим.

Он улыбнулся, снял куртку, расстелил на земле.

— Садись, — сказал он. — Только обещай, что не будешь мерзнуть.

— Я не буду, — я села на куртку, он сел рядом. Мы сидели, смотрели на поле, на ромашки, которые качались на ветру, на небо, которое начинало светлеть, пропуская первые лучи солнца.

— Красиво, — сказала я.

— Да, — ответил он.

Мы молчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова были не нужны. Мы сидели, держась за руки, и я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как его дыхание сливается с моим, как наши сердца бьются в унисон.

— Натали, — сказал он через некоторое время.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не перестану быть архитектором. Я никогда не перестану работать. Но я никогда больше не позволю работе убивать меня. Потому что теперь у меня есть ради кого жить.

— Я знаю, — я повернулась к нему. — И я никогда не перестану быть врачом. Я никогда не перестану работать сутками, если нужно будет спасать чью-то жизнь. Но я буду помнить, что меня ждут дома. Что я нужна не только пациентам. Я нужна тебе.

— Ты нужна, — он поцеловал меня. Легко, нежно, как тогда, в оранжерее. — Ты нужна мне больше всего на свете.

Мы сидели на куртке, смотрели на ромашки, и солнце наконец-то пробилось сквозь облака, и его лучи упали на поле, и цветы засияли, засветились изнутри, как маленькие солнца.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы приехали сюда летом. Когда эти ромашки вырастут по-настоящему. Когда будет тепло. Мы возьмем плед, еду, будем сидеть здесь целый день. И ты нарисуешь это поле. Для меня.

— Я нарисую, — сказал он. — Я нарисую тебя на этом поле. С ромашками в волосах. Как ты есть.

— А какая я? — спросила я.

— Живая, — сказал он. — Настоящая. Моя.

Я улыбнулась. Солнце светило нам