Розовое гетто - Лиз Айлэнд

Откуда он мог это знать?

— Хорошо, мамочка. Я захвачу свитер.

— Ты отрепетировала свою речь?

— Я еще над ней работаю.

Флейш покачал головой:

— Лучше бы тебе поставить в ней последнюю точку. Тогда в самолете ты сможешь ее выучить.

— Выучить? — пискнула я.

— Естественно. — Он моргнул. — Не можешь же ты стоять перед всеми и читать по бумажке? Это будет радиообращение, знаешь ли. Ты должна написать основные тезисы на карточках из плотной бумаги и отталкиваться от них.

— Хорошо.

Господи, у меня и в мыслях не было заучивать текст. Я собиралась прочесть его по бумажке.

Ко всем заботам и тревогам добавилась еще одна, вот я и уселась с блокнотом в руках и начала набрасывать тезисы выступления. Флейш, удовлетворенный полученными результатами, включил телевизор.

— Когда ты встречаешься с этим парнем? — небрежно спросил он.

— В субботу вечером.

— Это хорошо. Уже после выступления.

— Точно. — И с каким же нетерпением я ждала субботнего вечера!

— Куда он тебя поведет?

— В какой-то ресторан в центре города. Вроде бы рыбный.

— «У Джейка».

Я оторвалась от блокнота.

— Откуда ты знаешь?

— Это самый знаменитый рыбный ресторан Портленда. Он там с незапамятных времен.

Флейш сообщил это таким тоном, будто Дэн пригласил меня в какую-то забегаловку. Теперь-то я знала, что мой друг несет чушь. Вернулась к тексту выступления.

Флейшман смотрел телевизор.

Все вроде бы было в порядке.

Какое-то время мне удалось обманывать себя: никаких, мол, проблем. Перелет? Велика беда.

Сотни тысяч людей каждый день поднимались на борт самолетов, садились, пристегивались и добирались до места назначения без сучка и задоринки. Их самолеты не захватывали террористы. Они не взрывались в воздухе. В них не била молния, и они не падали на землю вместе с кричащими пассажирами. При приземлении порывом ветра их не сбрасывало с посадочных полос, и они не вспыхивали, как свечки, столкнувшись с другим самолетом или въехав в ангар.

Такого давно уже не случалось. И в прогнозе погоды ничего не говорилось об ураганах на Западном побережье.

Я не боюсь, не боюсь, не боюсь.

Утром, в день вылета, я была совершенно уверена в себе. Вместе с Флейшманом плотно позавтракала, по его настоянию наелась блинов («В самолетах кормят плохо. Тебя ждут четыре часа голодухи»). На дорогу я потратила слишком много времени и в Ньюаркском аэропорту успела купить только ручку и карточки для заметок в газетном киоске, где они стоили вдвое дороже, чем в Нью-Йорке.

Я смогла улыбнуться ухоженной сотруднице авиакомпании, которая взяла мой посадочный талон и направила к электронному сканеру. Полностью сохраняя самообладание, прошла по телескопическому трапу, «рукав» привел меня к самолету. Мой новый брифкейс из мягкой кожи, практически пустой, висел на плече.

Но потом я ступила на борт самолета, и ноги вмиг стали ватными. Меня приветствовала стюардесса. Мысленным взором я увидела, как ее выбрасывает из самолета через огромную дыру в фюзеляже. Мотнула головой. «Этого никогда не случится».

Очередь пассажиров медленно продвигалась по салону первого класса, кое-какие пассажиры — мужчины в костюмах — уже пялились на экраны своих «пауэрбуков» и пили «Кровавую Мэри». Я никогда не летала первым классом. Наверное, никогда и не полечу. И это хорошо. Потому что я слышала, что в случае катастрофы салон первого класса — наиболее опасное место. Я покачала головой. Бедные, бедные деловые люди с их ноутбуками и коктейлями. «Наслаждайтесь, пока можете, други мои».

Движение очереди замедлилось, когда я приблизилась к моему, тщательно выбранному месту (ближе к хвосту, у прохода). В салоне становилось душновато. В багажных ящиках над головой свободного места уже не осталось, и люди начинали заводиться. Кто-то попросил подушку, но стюардесса крикнула из хвостовой части, что подушек больше нет. С тем же успехом могла заявить: «Согласно нашей новой бизнес-модели ваш комфорт нас более не волнует».

Или: «Это летающая перевозка для скотины. Придется вам с этим свыкнуться».

Наконец мне удалось добраться до своего кресла. Господи, каким же оно было неудобным! Не следовало мне есть так много. Или надевать такую узкую юбку. Пояс врезался в тело.

Повезло мне лишь в том, что на втором кресле, у окна, уже сидела женщина. Так что не было необходимости вставать, чтобы пропустить ее. Я решила, что наилучший способ избежать мыслей о неминуемой катастрофе, которая трагически оборвет мою короткую жизнь, — с головой уйти в работу. Вытащила из брифкейса программу конференции и блокнот с моей речью.

— Я тоже туда лечу, — подала голос моя соседка.

Я оторвалась от блокнота. Она имела в виду Портленд? Мы все летели в Портленд. (Флейшман оказался прав на все сто. Это был единственный прямой рейс.)

Она ткнула пальцем в программку:

— Это я. Элисон Руни, из «Газели».

Я пригляделась к соседке. Лет сорока с небольшим, темно-каштановые волосы (судя по корням, крашеные), глубокие морщины у рта. Словно она двадцать лет поджимала губы.

— Я Ребекка Эббот. Из «Кэндллайт».

Темные брови сдвинулись у переносицы.

— Никогда о вас не слышала.

— Я там всего два месяца. Работаю у Риты.

Она закатила глаза:

— Ах, та бедняжка! — С губ сорвался смешок. — Разумеется, я люблю Риту, все любят, но она уже была редактором, когда я там работала.

— Вы работали в «Кэндллайт»?

— Все успели там побатрачить. А может, только кажется, что все…

В этот самый момент загудели двигатели. Опустились и зажглись маленькие экраны, на которых запустили видеоролик, рассказывающий о том, как вести себя в чрезвычайной ситуации. Я попыталась усвоить эту полезную информацию (хотя кому в истории авиации удавалось использовать сиденье как спасательный плотик?), но Элисон Руни не давала мне сосредоточиться.

— Вы знаете Марис?

— Кого? — Меня куда больше волновали кислородные маски. Как часто их проверяли? А если моя не опустится?

— Господи Иисусе! Если вы работаете в секторе «Пульс», то должны знать Марис Годфри.

Я порылась в памяти. Плохо увязывала имена с лицами, но была уверена, что никогда не видела имени Марис в списке сотрудников. Элисон настаивала, что такого быть не могло.

— Ах да! Она же теперь в НАЛ[52]. — Элисон пожала плечами. — Эта круговерть переходов. Поневоле забываешь, где теперь кто. А где вы работали раньше?