Сожаления Рози Медоуз - Кэтрин Эллиотт

Оказавшись в доме, моя мать добрела до ближайшего кресла и бессильно рухнула в него.

– Уууууу, Гарри! – стенала она.

Вся семья окружила ее нестройным кольцом. Папа сжал мое плечо.

– Ты в порядке, милая? – угрюмо спросил он.

– Да, пап, нормально.

– Не повезло парню, – сокрушался Майлз. – Хотя боюсь, это профессиональный риск. Раз уж живешь в деревне. Все это – часть сельской жизни.

Видимо, он имел в виду смерть от отравления грибами. Что ж, можно и так сказать: все равно как если бы тебя задавил комбайн, это тоже часть сельской жизни.

Филли злобно сверкнула на него глазами, нарочито нежно обняла меня и пробормотала:

– Рози, это так ужасно. – Но она слишком поспешно расцепила руки, словно не могла сочувствовать слишком долго.

Минуту мы неловко переминались с ноги на ногу, потом все зашуршали в поисках стульев и уселись, так и не сняв пальто, – было холодно, и, похоже, холод тут стоял постоянный. Айво сел на пол и торжественно развязал шнурки моему отцу, не замечая всеобщего смущения. Мамочка продолжала всхлипывать.

– Страшное дело, – наконец пробормотал папа.

– Хмм, – согласилась я.

– С Бертрамом разговаривала?

– Пока еще нет.

– Времени еще полно. Бедный старик А с Боффи?

– Нет еще.

– Для него тоже удар.

Снова наступила тишина. Похоже, никто не знал, что говорить. Время от времени Филли протягивала мамочке платок или я, потянувшись, поглаживала ее по руке. Вообще-то, меня смущало ее горе: мне было стыдно, что я не могу воспроизвести ничего подобного и даже не способна притвориться. Повисло глубокое молчание, если не считать мамочкиных сдавленных всхлипов. Все разглядывали ковер. У меня остекленели глаза, но я не осмеливалась поднять голову. Боялась, что кто-нибудь посмотрит на меня, а выражение лица у меня будет недостаточно печальное. Я внимательно изучала бахромчатую кромку ковра. Самое ужасное, что пауза затягивалась и меня начал пробирать смешок. Я глубоко вздохнула и стиснула зубы. В воздухе висело невыносимое напряжение. Мамочка громко шмыгнула носом.

– Какой хороший, добрый человек – пролепетала она.

Я уставилась на свои ботинки.

– Такой юный, – простонала она, – и такой храбрый! Погиб в самом расцвете сил!

Я принялась жевать свою щеку изнутри.

– Как и наш господь Иисус Христос!

Это меня добило. Не поднимая головы, я рванула из комнаты в кухню. Распахнула шкаф, пытаясь упрятать постыдное веселье в его глубины. Как и наш господь Иисус Христос! Я разразилась истеричным хохотом в банку маринованных луковичек.

За спиной послышались торопливые шаги. Я с виноватым видом обернулась и увидела Филли: она так крепилась, чтобы не расхохотаться, что стала вся пунцовая.

– Рози, прости, – прыснула она, – я не могу!

– И я тоже… господи, Филли, так же нехорошо!

– Шшшш! – шикнула она и обняла меня; по щекам катились слезы. Мы стояли и покатывались со смеху, вцепившись друг другу в спины.

– Филли, это отвратительно!

– Это все нервы, – серьезно прошептала она. – Такое бывает, после шока.

– Правда? – Я вытерла глаза. – Значит, я не жестокая бессердечная сука?

– Нет, нет, это нормально. Это рефлекс. Все равно что отрезанная куриная голова.

Я подавила смешок: сравнение было совсем неподходящее.

– Ладно, – наконец выпалила она. – Я обещала принести выпить. Вижу, у тебя есть бренди; неси его в комнату, а я возьму стаканы.

Мы успокоились и вышли к остальным с серьезными лицами. Я разлила бренди Джосса. Папа мигом опустошил стакан, задумчиво посмотрел на дно, решительно отставил его в сторону и поднялся на ноги.

– Так. Ну, Рози, я вижу, у тебя все в порядке, так что мы, наверное, поедем.