Ангел в моих объятиях - Стефани Слоун

— Скучаете по Лондону, да? — понимающе спросил Салли.

Маркус мог поклясться, что буквально услышал, как Салли подмигнул.

— В некотором роде.

— Гм, — пробурчал Салли с каким-то животным отвращением, — а моя кухарка требует, чтобы я дарил ей цветы. Цветы, подумать только!

Маркус расстегнул и снял с коня недоуздок.

— Женщины… в их поступках нет никакой логики.

Он отступил назад, чтобы гнедой мог дотянуться до сена.

— Я так и сказал… но не ей, конечно, — смущенно подтвердил Салли, заглянув в окошко стойла, зарешеченного железными прутьями, на пути в амуничную комнату.

Маркус услышал, как Салли грохнул ящик с принадлежностями для ухода за лошадьми на покрытый пылью пол комнаты для амуниции прямо за стойлом Ленивца.

— Вы готовы идти, сэр? — спросил Салли, приоткрыв дверцу стойла.

— Побуду здесь еще немного, — ответил Маркус, теребя в руках недоуздок. — Скажи кухарке, что я скоро буду.

— Она, поди, и так уже вся на нервах, хоть смирительную рубашку надевай, — недовольно пробурчал Салли, хлопнув дверцей.

— Уверен, что только тебе под силу ее успокоить — ты самый неотразимый из моих слуг.

— Если мне не изменяет память, я у вас единственный слуга, — бросил Салли через плечо.

Направляясь к замку, он выдал такую длинную очередь отборных ругательств, что даже серое вечернее небо посинело от стыда. Через некоторое время все стихло.

— Не волнуйся, он же не всерьез, — заверил Маркус Ленивца, продолжая посмеиваться. Уши чистокровного скакуна мгновенно встали торчком при звуке голоса любимого хозяина, но, не получив указаний, он опустил морду и принялся жевать сено.

Маркус повернулся к западной стенке стойла и, упираясь обеими руками в шершавое побеленное дерево, отвел назад раненую ногу и прогнулся, потягивая ноющие мышцы.

Итак, Сара сделает все, чтобы помочь ему обрести счастье.

Боже, она была готова на большее. Ей осталось только признаться в любви.

С некоторых пор она больше не могла скрывать своих чувств к нему.

Другие женщины, которые были в его жизни, тоже проявляли свои чувства, но к их обожанию неизменно примешивалась жалость к бедному графу-полукровке.

Мог ли он надеяться, что любовь Сары была именно тем настоящим чувством, о котором говорил Маркусу его дядя много лет назад?

Он не был абсолютно уверен в этом.

И времени было слишком мало, чтобы разобраться в этом.

Маркус медленно выпрямился и наступил на больную ногу, вперив невидящий хмурый взгляд в стену.

С досады он с силой ударил кулаком по стене. Ленивец вздрогнул, подняв голову, тихо тревожно заржал и отступил назад, отчего солома, покрывающая пол, зашуршала у него под копытами.

«Я не могу любить Сару…»

Он довольно часто задумывался, какой должна быть его половинка, которую предрекал ему дядя. Та, единственная, должна любить его безоговорочно. Не из жалости и не из глупого самопожертвования.

Он еще раз ударил кулаком по стене, чувствуя глубокое отчаяние и ненависть к себе, постепенно закипавшую в душе.

Однажды он уже имел глупость поверить, что Лондон станет ему родным домом. Но свет относился к нему с плохо скрываемым любопытством из-за его шотландской крови, что не способствовало ощущению спокойствия и счастья.

Он ошибся. И на всю жизнь запомнил урок. Он не был готов дать шанс Лалуорту стать его домом, ибо страшился разочарования.

Маркус разжал кулак — правая рука болела и саднила от царапин, оставленных шершавым деревом, на костяшках пальцев выступила кровь.

Более того, существовала вероятность, что брат Сары был замешан в делах контрабандистов в гораздо большей степени, чем граф мог предположить.

И Маркусу предстояло это выяснить. Он должен просто сделать свою работу. Вот и все…

— Я больше не позволю угрызениям совести мучить меня, — сказал он вслух, но его мрачный тон не сильно впечатлил Ленивца, который лишь на секунду навострил уши.