Письма на воде - Арина Холина

Мы с Никитой живем в одном доме.

Не успела скончаться соседка с пятого этажа, как Никита развелся с женой и переехал на три пролета подо мной. Я свела родственников соседки из далекого морского городка и Никиту – и, разумеется, о своем благодеянии не раз пожалела.

Я была характерным обитателем заасфальтированного пространства больше ста километров в окружности, внутри которого каждый день находится не меньше пятнадцати миллионов населения.

В таких условиях человеку очень нужно уединение – и ты в кошмаре видишь, как «добрые соседи», которые с радостью одолжат тебе перфоратор, вызовут «Скорую» или встретят курьера, меняют статус на друзей, которые через день напрашиваются к тебе на чай.

Никита делал ремонт и пару раз в неделю ночевал у меня. Я строила планы, достойные звания сложнейшей дипломатической акции, на то, как отвадить его от дома.

Никита ведь не просто дружил. Он страдал. И хотел, чтобы я страдала вместе с ним, переживала его боль, принимала ее – и это было почти изнасилование.

Я слушала его, заболевая от раздражения, и думала, что звуковые колебания, которые мы называем словами, иголками впиваются мне в мозг: слово – игла, звук – игла…

Я тогда считала Никиту то глупым, то несчастным, но проще было остановиться на глупости, потому что сочувствовать ему не хотелось – он был мне не настолько близок. Ведь сочувствие Никите требовало не просто свежего воздуха, здоровой еды и режима дня и ночи – нет, оно настаивало на палате с мягкими стенами, на тяжелой психологической работе и постоянном контроле больного.

Никита был несчастен, но признать это мог разве что под пытками – я должна была поить его соленой водой неделю, чтобы он, умирая от жажды, прошептал сухими губами: «Да»…

После нелепого брака с Ирочкой Никита ударился в разгул, и мне уже казалось, что бессловесные девицы с городских окраин вызывают у него наркотическое привыкание. Каждый день новая, в морщинистых башмаках, или нарядная, сверкающая, в туфлях, украшенных бантами и стразами…

Но в тридцать лет Никите захотелось влюбиться.

Что бы человек себе ни придумал, кем бы он себя ни видел, ему не избежать того, что заложено в нем природой. Он чувствует голод, холод, страх, любовь. И сколько бы дней человек ни голодал, сколько бы ни плавал в ледяной воде – он хочет есть, мерзнет, и голова у него болит.

Никита пытался обмануть жизнь, как щитом прикрывшись от нее цинизмом, практичностью, черствостью, но она подкралась сзади и оглушила его одним-единственным ударом.

Ему хотелось ощутить шевеление в душе, у которой развилась пониженная подвижность, гиподинамия, болезнь цивилизации и особенно больших городов, где всем вечно некогда заняться своими чувствами. Никита ощущал, что кровь стала медленнее бежать по венам, и догадался, что дело не в сердце, которое было здорово.

В любви Никита был смешон. Мужчина трицати лет ничего о ней не знал. Даже не представлял, как она выглядит.

И он, неопытный, наивный, увидел свою избранницу в глупой нервной девице. Ее звали Марина.

Никита увлекся ею потому, что она была другой – не доступной, как все его пассии, не покладистой и требовательной. Она мучила себя, мучила всех, и эти муки, приправленные сексуальным влечением, Никита принял за ту самую любовь.

Меня, как и многих других… как и всех… с детства волновали трагедии. Мадам Бовари, Анна Каренина, Екатерина Измайлова, которая леди Макбет Мценского уезда, и, конечно, Скарлетт О’Хара…