Битва за сердцееда: Версальский фронт - Натали Карамель

Старший гвардеец грубо толкнул массивную дубовую дверь, и та со скрипом, словно стоном давно умершего узника, отворилась. Внутри нас встретил не просто холод, а ледяное, насыщенное влагой дыхание камня, пропитанное вековой тоской.

— Двигайтесь, — бросил один из стражников, подталкивая меня в спину.

Мы начали подниматься по винтовой лестнице. Каменные ступени были стерты посередине до вогнутой гладкости ногами бесчисленных заключенных и их тюремщиков. Они были скользкими от конденсата, и я то и дело оступалась, цепляясь руками за грубую, мокрую стену, чтобы не упасть. Мои тонкие башмаки промокли почти мгновенно, и холодный камень забирал последнее тепло.

Лестница была узкой и темной. Лишь редкие щелевидные окна, забранные такими же решетками, пропускали скупые лучи серого света, в которых кружились пылинки, похожие на пепел. С каждым витком, с каждым новым пролетом воздух становился все тяжелее и затхлее. Я задыхалась, но не от усталости, а от нарастающего ужаса. Мы поднимались все выше, и с каждой ступенькой рвалась последняя тонкая нить, связывающая меня с внешним миром, с надеждой, с жизнью.

Я думала о малыше. Каждый мой неверный шаг, каждый толчок в спину заставлял меня инстинктивно прижимать руки к животу, образуя слабый, ни на что не способный барьер между ним и этим беспощадным миром.

«Держись, — мысленно молила я его. — Пожалуйста, держись. Прости меня за это».

Наконец подъем прекратился. Мы стояли на маленькой площадке перед очередной дверью, еще более массивной и почерневшей от времени. Стражник с грохотом вставил ключ в замочную скважину, и скрежет железа по железу заставил меня вздрогнуть. Дверь со скрипом отворилась, и из проема пахнуло запахом старой пыли, мышей и отчаяния.

— Обживайтесь, ваше сиятельство, — буркнул он с издевкой в титуле, грубо вталкивая меня внутрь.

Дверь захлопнулась за моей спиной. Щелчок тяжелого замка, глухой стук засова прозвучали оглушительно громко, окончательно и бесповоротно. Это был звук, который навсегда отделил меня от всего, что я знала.

Я обернулась, медленно осматривая свое новое жилище. Круглая комната. Голые каменные стены, покрытые пятнами сырости и плесени, которые складывались в причудливые, пугающие узоры в слабом свете. Скудная узкая кровать с тонким, просевшим тюфяком, набитым, судя по запаху, прелым сеном, и одно грубое, колючее одеяло. Деревянный столик с огарком свечи в подсвечнике — моя единственная защита от надвигающейся тьмы. И в углу — деревянное ведро, назначение которого не требовало объяснений.

И окно. Одно-единственное узкое окно, больше похожее на бойницу, с толстой железной решеткой, в которую, казалось, вросли камни. Сквозь него лился тусклый, холодный свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть собственную тень.

Меня била крупная дрожь, вызванная не только холодом. Я медленно подошла к окну и вцепилась пальцами в холодные, облезлые прутья решетки. Они были непоколебимы, как сама судьба. Отсюда, с самой вершины, был виден лишь клочок серого неба и бескрайнее море голых, промокших полей, уходящих к горизонту. Ни души. Ни признака жизни. Только ветер, завывавший в щелях и приносивший ледяное дыхание приближающейся зимы. Даже Версаля отсюда не было видно. Словно его никогда и не существовало.

Я осталась совсем одна. В каменном мешке, на вершине мира, который отверг меня. Я опустилась на колени на ледяной каменный пол, обхватив себя за плечи, и наконец позволила себе то, чего не позволяла все это время — тихо, безнадежно плакать от страха, бессилия и леденящего одиночества. Слезы были горячими на ледяной коже, но согреть они не могли. Они лишь оставляли на камне соленые следы, которые должны были высохнуть, как и любая надежда.

Глава 32. Уборная комната и заветный блокнот

Сутки промелькнули в ледяном оцепенении. Холод въедался в кости, сырость покрывала кожу липкой пленкой. Скудная еда — черствый хлеб и мутная вода — стояла комом в горле. Я ела, заставляя себя, через силу, думая только о нем, о малыше. Каждый мой вздох, каждая дрожь были молитвой: «Держись, просто держись».

К вечеру вторых суток заскрипел тяжелый замок. В проеме возникла знакомая фигура старшего гвардейца.

— Вас требует король. Живо.

Сердце рванулось в горло, забившись безумной надеждой. Король… Значит, Лео вернулся? Жив? И он сейчас там, с королем? Это единственная мысль, которая смогла разбить лед страха внутри меня.

Меня повели вниз по той же скользкой лестнице. Ноги, ослабленные холодом и голодом, подкашивались, но я шла, цепляясь за шершавые стены, ведомая призрачным шансом на спасение.

У подножия башни ждала та самая неуклюжая повозка с решетками. Дорога в Версаль показалась вечностью. Каждый камень на мостовой отдавался болью во всем теле, каждый толчок заставлял инстинктивно прикрывать живот. Я молилась, чтобы эта тряска не навредила ребенку.

Наконец, знакомые запахи, знакомые звуки. Повозка остановилась. Меня вывели не к парадному входу, а в один из боковых дворов. Стража стала почтительной, но никак не комментировала мое появление.

— Мне нужно в мои покои, — выдохнула я, обращаясь к сопровождавшему меня офицеру. Голос звучал хрипло и непривычно.

Он покачал головой, взгляд его был отрешенным. — Покои герцогини де Виллар уже опечатаны и готовы для нового владельца.

У меня сжалось сердце. Но я выпрямила спину, собрав все остатки своей воли.

— По приказу короля я еду на аудиенцию. Я не могу предстать перед Его Величеством в таком виде. Это оскорбление. Мне нужна одна моя личная вещь. Только она.

Я смотрела на него, не отводя глаз, пытаясь передать всю силу своего отчаяния. Он помедлил, затем кивнул и повел меня знакомыми коридорами. Двери в мои бывшие апартаменты были действительно запечатаны, но по его приказу печать сорвали.

Комната была пуста и прибрана, будто меня здесь никогда и не было. Воздух пах пылью и чужими духами. Я прошла в небольшую уборную и, сердце колотясь, сунула пальцы в знакомую щель. Край мраморной плитки поддался, и я ощутила шероховатость бумаги. Я вытащила свой самодельный блокнот и судорожно сунула его за складки платья.

— Я готова, — сказала я, обернувшись.

Великолепный Зеркальный зал показался ослепительным и нереальным после моего каменного мешка. Сотни свечей, отраженных в зеркалах, резали глаза. И сотни взглядов — любопытных, злорадных, испуганных — впились в меня.

Я сделала шаг вперед. Ноги подкашивались, но я заставила себя идти медленно, выпрямив спину. Я была бледной, как полотно, в своем простом, грязном платье, но в тот момент мне было важно только одно.

Мой взгляд метнулся по залу, отыскивая его. И вот он. Лео. Живой, невредимый, стоящий перед королем. Его глаза встретились с моими, и в них