Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

За окнами гостиной выл ветер, бросая в стёкла пригоршни мелкого дождя. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие золотистые тени. Мы сидели на мягком диване, укрывшись одним пледом. Я пила тёплое вино с пряностями, Саша — виски. На экране ноутбука шёл какой-то старый фильм, но я не всматривалась в сюжет, наслаждаясь теплом его тела и спокойствием момента.

— Саш, — задумчиво протянула я, водя пальцем по ободку бокала. — А где ты хранишь свои старые фотографии? Ну, детские, школьные, всякие такие.

Я почувствовала, как он напрягся под моей щекой. Совсем чуть-чуть, на секунду.

— А зачем тебе? — спросил он с плохо скрываемой настороженностью.

— Любопытно, — пожала я плечами. — Хочу посмотреть, каким ты был в детстве. Наверное, ужасным ребёнком. С рогаткой и вечно разбитой коленкой.

— Почему сразу ужасным? — он расслабился, улыбнулся в мои волосы.

— Ну, потому что взрослым ты иногда бываешь просто невыносимым, — я повернула голову и чмокнула его в подбородок. — А дети — это же уменьшенные копии взрослых. Значит, маленький Саша был кошмаром на колёсиках для своих родителей.

Он засмеялся, прижал меня крепче.

— Логика убийственная. Ладно, сдаюсь. В моём кабинете, в шкафу. На верхней полке стоит синяя коробка из-под обуви. Там всё свалено в кучу, предупреждаю сразу. Бардак ещё тот.

— Ничего, — я высвободилась из его объятий и накинула плед на плечи. — Я — известный систематизатор. Разберусь.

— Алис, может, не надо? — вдруг остановил он меня, когда я уже дошла до двери. — Завтра вместе посмотрим?

— Боишься, что найду твои детские голые фото с горшком? — хмыкнула я. — Поздно, Саш. Я должна знать всё о своём будущем муже.

Я вышла в коридор, не заметив, как погасла его улыбка.

Кабинет Саши был моим любимым местом в доме. Пахло деревом, книгами и его парфюмом. Мягкий свет торшера выхватывал из темноты массивный письменный стол, кожаное кресло и стеллажи с книгами во всю стену. Я подошла к шкафу, привстала на цыпочки. Синяя коробка действительно стояла на самом верху, пришлось подтащить стул и хорошенько потянуться.

Я сняла её, поставила на стол и откинула крышку. Внутри, вперемешку с пожелтевшими квитанциями и какими-то старыми открытками, лежали фотографии. Целая стопка, перетянутая резинкой.

Я развязала резинку и погрузилась в прошлое.

Вот маленький Саша, лет пяти, сидит на плечах у отца — высокого, статного мужчины с такими же тёмными глазами. Вот Саша-подросток с дурацкой чёлкой, которую он, видимо, пытался уложить гелем, и с удочкой наперевес, рядом с дедом на фоне какой-то реки. Вот он с одноклассниками на выпускном — неловкий, долговязый, но уже с той самой хитринкой во взгляде. Я улыбалась, разглядывая эти живые свидетельства его жизни, жизни, в которой меня ещё не было.

А потом мои пальцы наткнулись на что-то другое. Не на фотографию, а на конверт. Плотный, коричневый, без единой надписи. Он был спрятан на самом дне коробки, под слоем бумаг.

Странное, липкое чувство тревоги шевельнулось в груди. Я достала конверт. Он был тяжёлым, набитым до отказа. Не слушая внутренний голос, который приказывал мне убрать его обратно и забыть, я открыла клапан.

И мир остановился.

Из конверта на стол скользнула стопка фотографий. Глянцевых, цветных, профессиональных. На всех была женщина. Молодая, с тёмными, чуть вьющимися волосами, падающими на плечи. С большими, чуть раскосыми глазами, в которых застыл смех или лёгкая грусть. С тонкими чертами лица, с ямочкой на подбородке.

С моими чертами лица. С моей ямочкой на подбородке.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. Я схватила фотографии, принялась перебирать их дрожащими руками. Женщина на пляже, в лёгком сарафане, щурится от солнца. Женщина в кафе, с чашкой кофе, задумчиво смотрит в окно. Женщина, смеющаяся, запрокинув голову, на фоне осеннего парка.

Она была везде. И она была моим зеркальным отражением. Не идентичной копией, нет. Но той же породы. Той же масти. Одного типажа. Худые, темноволосые, с большими глазами и острыми скулами. Тот самый образ, который мужчины называют «мой тип женщин».

Внизу, под последним фото, лежал сложенный вчетверо листок. Обычная тетрадная бумага, исписанная торопливым, взволнованным женским почерком.

Я развернула его, чувствуя, как немеют пальцы.

«Сашенька, мой любимый…»

Строчки прыгали перед глазами.

«Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Знаю, что я поступила непростительно, подло и глупо. Но я больше не могу. Я задыхаюсь здесь. Я уезжаю. Навсегда. Не ищи меня, умоляю. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты заслуживаешь честной, чистой любви, а я… я просто трусливая дрянь. Прощай. Твоя Лена».

Я перечитала письмо раз, другой, третий. Слова въедались в мозг раскалённым железом. Лена. Его Лена. Женщина, которая разбила ему сердце. Которая ушла, оставив после себя зияющую рану. И которую он, оказывается, не выбросил из своей жизни. Которая осталась здесь, в этой коробке, на самом видном месте, запертая в глянце фотографий и чернилах прощальных слов.

— Алиса? — голос Саши из коридора прозвучал как гром среди ясного неба. — Ты там уснула, что ли? Я соскучился.

Я не успела. Не успела сунуть конверт обратно, не успела стереть с лица окаменевшее выражение ужаса. Он вошёл в кабинет и увидел всё: меня, стоящую как статуя с фотографиями в одной руке и письмом в другой, разбросанные по столу чужие лица, конверт на полу.

Он замер на пороге. Лицо его, только что расслабленное и тёплое, вмиг стало белым, как бумага. Глаза расширились, в них плеснулся ужас пополам с виной.

— Алиса… — голос его сел, стал хриплым. — Послушай… это совсем не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — мой собственный голос показался мне чужим, тонким и ледяным. Я смотрела на него и не узнавала. — Что ты хранишь фотографии женщины, как две капли воды похожей на меня? Что она писала тебе любовные письма, а ты хранил их все эти годы? Что ты до сих пор её любишь? Это я так думаю?

— Нет! — он рванулся ко мне, протягивая руки. — Алиса, ради бога, дай мне объяснить!

— Не подходи! — крик вырвался сам собой, разорвав тишину кабинета. Я прижала фотографии к груди, словно они были моим единственным щитом. — Саша, кто она? Кто эта Лена? Скажи мне правду, только правду.

Он остановился. Опустил руки. Молчал целую вечность, глядя куда-то в сторону, на пляшущие тени от торшера. А потом выдохнул, сдаваясь.

— Лена, — сказал он тихо, устало. — Моя первая любовь.

Слова упали в тишину, как камни в воду,